Выбрать главу

Дима встал. Оделся быстро, почти не глядя — пиджак, рубашка, брюки. Посмотрел на себя в зеркало — из зеркала смотрел чужой человек. Только глаза были его. Бешеные, отчаянные, живые.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Потому что если оглянется — не уйдёт никогда.

Мимо охраны прошёл с каменным лицом, собрав последние силы в кулак, спрятав всю боль глубоко внутрь, надев маску спокойного, удовлетворённого клиента. Охранники кивнули ему, пожелали хорошего вечера. Он кивнул в ответ. Никто ничего не заподозрил.

Ворота открылись, выпуская его. Там, снаружи, ждала машина.

Дима подошёл, открыл дверь, сел на заднее сиденье. Марк за рулём, Егор рядом — оба смотрят на него, открыв рты.

— Ты чего так быстро, Димка? — спросил Егор, не веря своим глазам. — Три часа всего. У тебя была вся ночь. Мы думали, ты до утра...

— Дома! — прорычал Дима, и в этом рыке было столько всего, что Марк с Егором переглянулись.

— Дим, что случилось? — осторожно спросил Марк, заводя двигатель. — Ты как?

— ДОМА, БЛЯДЬ! — заорал Дима, ударив кулаком по сиденью. — ПОЕХАЛИ!

Марк нажал на газ. Внедорожник сорвался с места и понёсся прочь от этого проклятого места, от этого Сада, от этой клетки, в которой томилась его Рита.

Егор и Марк переглядывались, но молчали. Знали: сейчас лучше не лезть. Потом расскажет. Если захочет.

Дима сидел сзади, смотрел в окно на удаляющиеся огни особняка, и чувствовал, как внутри него что-то умирает и заново рождается одновременно.

Она там. Она жива. Она помнит. Она ждёт.

Теперь это было единственное, что имело значение.

---

Ночь обнимала Москву своими тёмными крыльями, проглатывая огни, людей, надежды. Где-то там, в этом безумном мире, в роскошной клетке под названием «Сад», спала женщина с золотым шрамом и пустыми глазами. Спала и улыбалась во сне — той улыбкой, которую не смог стереть никакой гипноз. А где-то здесь, в несущейся сквозь ночь машине, сидел мужчина, который только что прикоснулся к вечности и потерял её снова.

Между ними были стены, охрана, деньги и чужие имена. Но была и ниточка — тонкая, почти невидимая, но несокрушимая. Та самая, что связала их когда-то в стеклянном домике под звёздами.

И пока эта ниточка есть — есть надежда. А пока есть надежда — есть ради чего просыпаться по утрам.

Глава 12. ТИШИНА ПЕРЕД БУРЕЙ

Они вернулись в снятый дом.

Внедорожник припарковался на привычном месте, и четверо мужчин вышли под звёздное небо, пахнущее хвоей и той особенной ночной свежестью, от которой у нормальных людей щемит сердце, а у Дима сейчас сердце разрывалось на куски. Он двигался как робот — механически, отстранённо, не глядя по сторонам, ноги сами несли его к двери, руки сами её открывали, глаза ничего не видели, кроме той картинки, что застыла перед ними: она, спящая, улыбающаяся во сне, и эта грёбаная золотая линия на скуле, которая теперь будет сниться ему каждую ночь.

Прошёл в гостиную, сбросил пиджак прямо на пол — плевать на дорогую ткань, плевать на всё. Сел в кресло, уставился в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла она. Её тело под ним. Её пустые глаза. И тот миг — тот единственный, бесценный миг, когда она стала собой.

Марк и Егор переглянулись. Егор молча сел за ноутбук, делая вид, что занят делом, но пальцы его просто лежали на клавиатуре, не нажимая ни одной кнопки. Марк подошёл к бару, налил виски в три стакана — щедро, почти до краёв, — один поставил перед Димой.

— Пей, — коротко сказал он.

Дима взял стакан. Рука дрожала — он ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог поделать. Сделал большой глоток, даже не поморщившись, чувствуя, как огненная жидкость обжигает горло, разливается по груди, пытаясь заглушить то, что заглушить было нельзя. Посмотрел на братьев. Глаза его были пустыми — но не такими, как у Риты. В них горел огонь. Тихий, бешеный, отчаянный огонь, который мог либо согреть, либо сжечь дотла.

— Она там, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, севшим, чужим — таким чужим, что Марк с Егором переглянулись снова. — Я видел её. Говорил с ней. Трогал.

— Ну? — не выдержал Егор, подаваясь вперёд всем корпусом.

Дима посмотрел на него. Взгляд его был тяжёлым, как свинцовая плита, как вся боль этого мира, собранная в один момент.

— Она не помнит, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Вообще ничего, блядь. Луна, Сад, цветок... Она как кукла, пацаны. Серьёзно, как грёбаная кукла. Говорит заученными фразами, улыбается по команде, делает всё, что скажешь. Как робот. Как автомат. Как та, у кого внутри ничего нет.