Выбрать главу

Марк и Егор молчали, давая ему выговориться, давая этой боли выйти наружу, потому что если она останется внутри — Дима просто взорвётся.

— Я говорил ей про Лизу, — продолжал Дима, и голос его дрогнул, сорвался, но он справился, заставил себя говорить дальше. — Про дочку. Про то, что она ждёт, плачет по ночам, рисует её портреты. Ноль эмоций. Вообще ноль, сука. Смотрит сквозь меня и улыбается этой своей пустой, кукольной улыбкой. Я для неё клиент. Просто клиент, который заплатил деньги.

Он допил виски одним глотком, поставил стакан на стол так резко, что тот чуть не разбился.

— А потом... — он замолчал, сжал кулаки до хруста, до боли, до крови, которая снова выступила на костяшках. — Потом я начал ей рассказывать про стеклянный домик. Про ту ночь. Про звёзды. Про то, как мы лежали и смотрели на небо.

— И что? — выдохнул Егор, подаваясь вперёд.

Дима посмотрел на него. В глазах его блестело что-то такое, от чего у братьев мурашки по коже побежали.

— Слушайте, — начал он, и голос его звучал теперь тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Я зашёл туда, и она встретила меня этой своей пустой улыбкой. «Добрый вечер, я Луна». Как будто я ей никто. Как будто между нами ничего не было. Я сел рядом, пытался говорить, пытался достучаться — ноль. Абсолютный ноль.

Он встал, прошёлся по комнате, закурил.

— Потом я спросил, можно ли прикоснуться. Она сказала: «Я для этого здесь». Как вещь, блядь. Как товар. Я трогал её лицо, её шрам, целовал её — она позволяла, но не отвечала. Вообще никак. Пустота.

— А секс? — осторожно спросил Марк.

Дима усмехнулся — горько, страшно, так, что у братьев мороз по коже.

— А секс, — повторил он. — Она сама опустилась на колени. Сама, без команды. Взяла мой член в рот и начала сосать. Как профессионалка, блядь. Как шлюха из самого дорогого борделя. Я смотрел на неё — на свою Риту, на женщину, которую люблю больше жизни — и она сосала мне член с идеальной, отрепетированной техникой. И внутри неё — пустота.

Он затянулся, выпустил дым, глядя в потолок.

— А знаете, что самое поганое? — спросил он. — Что мне было хорошо. Физически — отвязно, дико, животно хорошо. Я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. Член стоял каменный, а она смотрела на меня пустыми глазами и улыбалась.

— Пиздец, — выдохнул Егор.

— Но потом, — Дима повернулся к ним, и в глазах его горел тот самый огонь, — потом я лёг на неё, вошёл в неё и начал рассказывать. Про стеклянный домик. Про ту ночь. Про то, как мы лежали под звёздами и мечтали о будущем. Про то, как я люблю её. Я трахал её и говорил, говорил, говорил. И вдруг — она закрыла глаза, выдохнула по-другому, не профессионально, а по-настоящему, и сказала: «Димочка».

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом.

— Я видел её, пацаны, — прошептал Дима. — Настоящую. Живую. Ту самую, которую люблю. Она смотрела на меня — и в глазах было столько всего, что словами не передать. Любовь, боль, надежда. Она была там. За этой пустотой, за этим гипнозом — она была.

— И что потом? — спросил Марк.

— А потом — хлоп, — Дима щёлкнул пальцами. — Всё исчезло. Снова пустота, снова Луна, снова кукла. Как будто ничего и не было. Только слеза на щеке осталась.

Он раздавил сигарету в пепельнице, схватил стакан, налил себе ещё.

— Она там, — повторил он, и в голосе его звенела сталь, которую не могли сломать никакие испытания. — Я теперь знаю точно. Она там, и она ждёт. Она слышала меня. Она помнит. Она любит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подошёл к окну, посмотрел на особняк Виктора, светящийся вдалеке, насмехающийся над ним своей неприступностью.

— Я буду приходить к ней снова и снова, — сказал он. — Каждый день, если надо. Каждую ночь. Буду трахать её, целовать, говорить, рассказывать — пока она не вернётся. Пока эта грёбаная Луна не сдохнет внутри неё. И когда Серёга найдёт лазейку, когда мы пойдём на штурм — я буду знать, что она там. И что она хочет, чтобы её спасли.

Марк подошёл, встал рядом.

— А почему ты не остался? — вдруг спросил Марк, прерывая затянувшуюся тишину.

Дима замер у окна, не оборачиваясь. Сигарета в его пальцах чуть дрогнула.

— В смысле?

— В прямом, — Марк подошёл ближе, встал рядом. — У тебя была оплачена вся ночь. Ты мог остаться там до утра. Лежать с ней, обнимать, смотреть, как она спит. Почему уехал?

Дима молчал долго, очень долго. Смотрел на огни особняка, на эту проклятую красоту, за которой пряталась клетка.