Выбрать главу

Тишина стала ватной. Плотной, как подушка, которой душат.

— Ожог пламенем. Левая сторона лица, височная область, частично лицо. Степень поражения варьируется, но в целом — картина серьёзная.

Доктор говорил ровно, профессионально, даже мягко — видно, опытный, натасканный на такие разговоры, — но слова падали тяжело, как камни в воду, расходясь кругами боли, захлестывая с головой.

— Эпидермальные слои на щеке и скуле пострадали частично. Там, где глубина повреждения минимальна, возможна самостоятельная регенерация в течение нескольких недель, максимум месяца. Учитывая молодой возраст и отсутствие хронических заболеваний, ткани восстановятся практически без следа. Если повезет — вообще не заметите.

Он сделал паузу. Достаточно долгую, чтобы все успели вдохнуть, задержать дыхание и снова забыть, как это делается.

— Но есть участок в височной области и по линии скуловой дуги. Там ожог глубокий, дермальный, с повреждением базальной мембраны. Самостоятельное восстановление без рубцевания невозможно. Сформируется рубец. Какой именно — пока сложно сказать, нужно смотреть динамику заживления. Но он будет.

Тая всхлипнула. Коротко, сдавленно, прикусив губу, чтобы не разрыдаться в голос.

— Понимаю, для молодой девушки, тем более красивой,— это удар. Психологически тяжёлый, возможно, даже тяжелее физического. Но это не катастрофа. Я хочу, чтобы вы это чётко усвоили.

Он говорил твердо, даже назидательно, как врач, который много раз видел это и знает, что главное сейчас — не дать им провалиться в отчаяние.

— Когда ожог полностью заживёт, когда сформируется рубец — примерно через полгода, максимум год, — можно делать операцию. Лазерная шлифовка, при необходимости дермабразия или пересадка кожи. Это серьезное вмешательство, да, требует времени, денег, реабилитации. Но современная хирургия, особенно в хороших руках, позволяет свести последствия к минимуму. Косметический дефект будет малозаметен, если вообще заметен невооруженным глазом. При правильном уходе и грамотных специалистах — всё поправимо. Всё, кроме смерти.

Он посмотрел на них усталыми, покрасневшими глазами — по очереди, в каждого, словно пытаясь пробить броню отчаяния и достучаться до разума.

— Главное, что жива. Остальное — поправимо. Всё остальное — вопрос времени, денег и квалификации. Но мой вам совет, если есть возможность, если есть средства, — перевозите сегодня же в ожоговый центр. Чем раньше начнут работать профильные специалисты, тем лучше будет прогноз. У нас, сами понимаете, условия не те, оборудование старое, ожоговых коек нет. Там смогут помочь уже сейчас, а не через полгода. И еще... — он замялся на секунду. — Можете пройти к ней на пять минут. Она под седацией, не проснется до утра. Но пусть завтра кто-то будет рядом, когда придёт в себя. Для неё это будет... очень сильный удар.

Доктор ушёл. Его шаги стихли в конце коридора, затерялись в общем больничном гуле, а они все стояли, прибитые к месту этой информацией, как гвоздями к полу.

А Дима стоял и чувствовал, как из-под ног уходит бетонный пол больничного коридора. Как проваливается куда-то в черноту, в вязкую, холодную бездну всё, что ещё держало его вертикально, — честь, достоинство, остатки самоуважения. Как рушатся опоры, одна за другой, с глухим, тоскливым скрежетом.

Он не слышал, как Тая заплакала в плечо Марка — навзрыд, по-бабьи, не стесняясь, не сдерживаясь. Не чувствовал, как собственные ногти впиваются в ладони.

Он слышал только: красивая женщина. Удар. Рубец. Шрам.

На всю жизнь.

Он убил её.

Не вчера. Не в аварии. Сейчас.

Он убил в Рите ту, которую полюбил. Ту, у которой была улыбка в пол-лица — широкая, открытая, солнечная, — и сумасшедшие, светло-голубые глаза, в которых плескалось море. Ту, которая шептала ему «Димочка» хриплым, сонным голосом и прижималась спиной к его груди, доверчиво, беззащитно, как котенок.

Он сделал из неё урода.

Нет, хуже. Гораздо хуже. Он сделал так, что она никогда больше не посмотрит на себя в зеркало без боли. Никогда не улыбнётся той самой, прежней улыбкой. Она будет отворачиваться. Прятаться. Всё, что угодно, лишь бы скрыть от мира этот позорный, выжженный след его ненависти. Она будет ненавидеть своё отражение.

И ненавидеть его.

Дима вдруг чётко, до рези в глазах, до физической боли где-то в районе солнечного сплетения, осознал: она никогда его не простит. Даже если выживет. Даже если шрам уберут лучшие хирурги мира. Даже если каким-то чудом забудет эту ночь, этот дождь, этот столб, этот огонь. Он сам себя не простит — никогда. Это клеймо не свести лазером, не зашлифовать дермабразией. Оно внутри, на сердце, выжжено каленым железом на самой мякоти.