Выбрать главу

В доме было тихо. Но тишина эта звенела, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любую секунду и хлестнуть по глазам, по душам, по сердцам.

Марк сидел в своей комнате, глядя на экран телефона. Тот горел одним-единственным именем, которое заставляло его сердце биться чаще даже сейчас, даже перед штурмом, даже когда внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину, готовую разжаться в любую секунду. Тая. Его маленькая девочка, которую он любил больше жизни, больше себя, больше всего на свете.

Он нажал вызов и прижал трубку к уху, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое за эти дни ада, за эти бесконечные ночи без сна, за этот бесконечный страх за Диму, за всех.

— Ма-а-арк! — раздался в трубке её голос — весёлый, встревоженный одновременно, с той особенной, неповторимой интонацией, которую он узнавал из тысячи, из миллиона, из бесконечности. — Привет, любимый!

— Маленькая моя! — выдохнул Марк, и голос его, вдруг стал мягким, почти нежным, почти ласковым, таким, каким он говорил только с ней. — Я так соскучился. Ты даже не представляешь, как. Каждая минута без тебя — пытка. Каждая секунда.

— Марк..?! — в её голосе мгновенно появилась тревога, та самая, которую не скроешь ни за какой весёлостью, ни за какими словами. — Что случилось? Началось? Скажи мне правду, только сразу, не тяни, не делай вид, что всё хорошо. Я же чувствую.

Марк на секунду закрыл глаза. Как ей сказать? Как объяснить, что через несколько часов он пойдёт под пули, в дом, где каждый угол, может стать последними? Как пообещать, что вернётся, когда сам не знает наверняка, когда внутри всё кричит от страха не за себя — за братьев, за неё, за то, что может не успеть?

— Тая, девочка моя, — сказал он как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало, разрывалось, кричало. — Да, началось. Но не стоит себя сразу накручивать, слышишь? Не смей. Не смей плакать раньше времени. Но и не позвонить я не мог. Я должен был услышать твой голос перед тем, как...

— Ма-а-арк! — перебила она, и голос её сорвался, поплыл, разбился на тысячи осколков, которые впились ему прямо в сердце. — Скажи, что всё будет хорошо! Скажи, что вы все вернётесь живые и невредимые! СКАЖИ МНЕ ЭТО, СЛЫШИШЬ?!

Она уже не говорила — она кричала, захлёбываясь слезами, всхлипами, той женской истерикой, которая вырывается из самого сердца, когда любимый мужчина уходит туда, откуда может не вернуться. Марк слышал, как она плачет, и чувствовал, как у него самого сжимается горло, как комок подступает к гортани, как слёзы наворачиваются на глаза.

— Э-эй, маленькая, — зашептал он в трубку, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, уверенно, чтобы он стал для неё якорем в этом шторме, чтобы она держалась за него, как за спасательный круг. — Успокойся, слышишь? Прекрати сейчас же реветь! Прекрати, я сказал! Конечно, всё будет хорошо. Обязательно будет. Я тебе обещаю.

— Обещаешь? — всхлипнула она.

— Обещаю, — твёрдо сказал Марк. — Но ты же понимаешь, маленькая, я не могу бросить Диму. Даже если там опасно, даже если там ад, даже если там сама смерть. Он не бросил нас, когда мы в дерьме были по самые уши, и я не брошу. Понимаешь, родная? Я просто не могу иначе. Я просто не смогу потом жить с этим.

Она всхлипывала в трубку, и каждый всхлип отдавался у него в груди острой, режущей болью, которую ничем не заглушить.

— Тая, девочка моя любимая, — продолжал он, чувствуя, как слёзы всё-таки подступают к глазам, но он давил их, давил, потому что нельзя, нельзя сейчас раскисать, нельзя терять контроль. — Сегодня ночью мы идём на штурм. Если не сегодня — будет поздно. Мы Диму потеряем, понимаешь? Не физически — он сдохнет внутри, если не вытащит её. Перестанет быть человеком. Превратится в тень. А я не могу этого допустить. Он мой брат.

— Я понимаю, — прошептала она сквозь слёзы. — Я всё понимаю, Марк. Я всегда всё понимала. Просто... просто береги себя, слышишь? Мы ждём вас. Я, дети, все ждём. Я буду сидеть и ждать. Всю ночь. До утра.

— Я люблю тебя, — сказал Марк, и эти три слова вобрали в себя всё — и боль разлуки, и страх неизвестности, и надежду на будущее, и ту бесконечную, бездонную нежность, которую он испытывал только к ней. — Больше жизни. Больше себя. Больше всего. Береги детей. Я вернусь. Мы вернёмся. Обещаю.

— Я люблю тебя, Марк, — прошептала она.

— Пока, маленькая. Утром. Утром мы вернёмся. Я тебя люблю.

Он уже хотел нажать отбой, уже собрался с духом, чтобы закончить этот разговор, который разрывал ему сердце на части, как вдруг дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.