В комнату влетел Дима.
— Марк! — заорал он с порога, увидев телефон в руках брата. Глаза его горели каким-то безумным, но в то же время живым огнём. — Ты с Таей?!
— Да, — ответил Марк, нахмурившись и инстинктивно прижимая трубку к себе.
— Дай мне поговорить, — Дима, не дожидаясь разрешения, одним движением выхватил телефон из рук Марка и прижал к уху, сияя какой-то дурацкой, мальчишеской улыбкой.
Марк аж подскочил. Глаза его расширились, брови взлетели вверх, и он зашипел на Диму, как разъярённый кот, как тигр, у которого отнимают добычу:
— Ты охренел?! Совсем, блядь?!
Но Дима уже заорал в трубку с той особенной, дурашливой, нарочито нежной интонацией, которую Марк ненавидел больше всего на свете, от которой у него каждый раз глаз дёргался:
— Конфетка! Привет! Слушай...
Марк не выдержал. Размахнулся и со всей дури влепил Диме подзатыльник — так, что у того голова мотнулась вперёд, а в глазах на секунду потемнело. Дима даже не обиделся — только рукой отмахнулся, как от назойливой мухи, продолжая лыбиться в трубку.
— Блядь, Орлов! — пробурчал Дима, прикрывая трубку рукой. — Ну не сейчас же, реально! Заебал.
Марк ничего не ответил. Только плюхнулся в кресло, скрестил руки на груди и уставился на Диму самым грозным, самым испепеляющим взглядом, на который был способен. Глаза его метали молнии, ноздри раздувались, челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Но в глубине, в самом уголке, в той тёмной бездне, где пряталась душа, уже зарождалась усмешка — потому что невозможно было злиться на Диму всерьёз, когда он в таком настроении, когда он снова становился самим собой, тем Димкой, которого они знали с детства.
— Тая, — продолжил Дима в трубку, демонстративно игнорируя испепеляющий взгляд Марка. — Марк же тебе сказал уже? Про сегодня?
— Да, — ответила Тая тихо, но Дима сразу уловил, что она плачет. Голос её дрожал, срывался, разбивался на куски, и в этом дрожании было столько боли, что у самого Димы защемило внутри, сжалось сердце в тугой комок.
— Конфетка, слушай меня внимательно, — заговорил Дима, и его дурашливый тон вдруг стал серьёзным, почти нежным, почти братским. — Не плачь, слышишь? Прекрати сейчас же реветь! Мы все вернёмся. Все до одного. Орлов твой, в рубашке родился.
— Угу, — всхлипнула Тая, и в этом «угу» было столько всего — и страх, и надежда, и любовь, и вера.
— Тая, — Дима понизил голос до шёпота, такого тихого, такого интимного, что Марк, сидевший в трёх метрах, не мог разобрать ни слова, только видел, как двигаются губы брата. — Ты меня слышишь?
— Да, — прошептала она.
— Лизу береги, — сказал Дима. — Слышишь? Что бы ни случилось, что бы ни произошло сегодня ночью — Лизу береги. Это самое главное. Обещай мне.
— Димка! — заорала Тая в трубку так, что даже Марк, сидевший в кресле, услышал этот крик, этот вопль, этот разрывающий душу звук. — Твою мать! Ты мне сейчас тут рассказывал, как всё будет замечательно, как вы все вернётесь, какой Марк неуязвимый, а теперь такие разговоры?! Что начинается?! Говори правду, немедленно!
— Просто пообещай, — перебил Дима, не давая ей разойтись, не давая ей утонуть в панике. — Это всё, что я прошу. Остальное — моя забота. Моя, поняла? Я за всех отвечу.
Тая замолчала. Секунда, две, три, четыре, пять — целая вечность, которая вместила в себя всё.
— Обещаю, Дим, — выдохнула она наконец. — Обещаю. Клянусь.
— Спасибо, — прошептал Дима. И в этом шёпоте было столько благодарности, столько облегчения, столько всего, что, казалось, можно было заполнить целое море, целый океан, всю вселенную.
Он выдохнул, взял себя в руки, стряхнул с лица эту нежность, как ненужную маску, и снова заговорил нормальным голосом:
— Слушай, Конфетка, а что там с Алисой? Егор ничего не хочет слышать, сказал, что ему всё равно, что она уедет. Жалко, если по своей тупости счастье, извини, проебёт. Гордый и самодостаточный.
Тая вздохнула. В этом вздохе была целая жизнь — и женская мудрость, и сочувствие, и лёгкое раздражение на мужскую тупость, и надежда, что всё ещё можно исправить.
— Она на чемоданах, Дима, — сказала она. — Сидит и ждёт. Уже третьи сутки. Просила передать, чтобы мы её не обманывали, чтобы предупредили заранее, когда вы вернётесь. Ей нужно знать, когда уезжать. Она больше ни во что не верит, от Егора ничего не ждёт. Просто помогает мне с детьми, а как только вы вернётесь — уедет. Марк сказал, что завтра. Значит, завтра. Егор её уже не застанет.