Выбрать главу

Виктор замер. Холод пробежал по спине ледяной волной.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, Виктор Аркадьевич, что вы перешли дорогу очень серьёзным людям. Вы украли у Гордеева женщину. Его женщину. И теперь она работает у вас в Саду. Как обычная девушка. Как товар, который продаётся на ночь. И мой вам совет...

— Какой совет? — рявкнул Виктор.

— Отдайте ему её по-хорошему, — тихо сказал Леонид. — Прямо сейчас. Сию минуту. Пока не поздно. Может, он смилостивится. Может, зачтёт добровольную сдачу.

Виктор молчал, сжимая телефон так, что пластик, казалось, вот-вот треснет.

— Но я думаю, вас это уже не спасёт, — добавил Леонид. — Я думаю, вы уже труп. Поэтому просто бегите. Прячьтесь. Немедленно. Пока они не пришли.

— Ты с ума сошёл? — заорал Виктор. — Это мой дом! Моя территория! Мои люди! У меня охрана, у меня оружие, у меня связи!

— Ваши люди? — усмехнулся Леонид горько. — А вы знаете, что они найдут лазейку даже среди ваших проверенных людей? Что у них везде свои глаза и уши? Я уже молчу про то, что они сами по себе — машины для убийства. Эти трое с детства выживали там, где нормальные люди дохли. Они из грязи вылезли, из подворотен, из драк насмерть, из детдомовских разборок. Они не остановятся. Гордеев убьёт и не моргнет. Для него это как дышать.

Виктор открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Леонид заговорил снова:

— И про Лёшу этого я тоже узнал. Про того, кто Луну привёз.

— Что? — переспросил Виктор.

— Его нашли. Вернее, то, что от него осталось. В лесу под Москвой, в яме. Гордеев его догнал. Сразу, после продажи, оказывается, он уже тогда его нашёл. И явно ему подсказали, где его искать.

Виктор слушал, и кровь стыла в жилах.

— Он прострелил ему колени, — рассказывал Леонид бесстрастно, как доклад читал. — Оба. Потом прострелил ладони. Чтобы не мог ползти, не мог цепляться. А потом заставил сожрать деньги. Те самые двести тысяч, за которые он продал Риту.

— Что значит «сожрать»? — прошептал Виктор.

— Буквально. Запихивал ему в рот пачку за пачкой и заставлял глотать. Купюры, резинки, всё. Гордеев не останавился, пока все двести тысяч не оказались у него в желудке. А потом оставил его в этой яме. С простреленными руками и ногами. Подыхать.

Виктор молчал, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

— Он там трое суток умирал, — продолжал Леонид. — Кричал наверное, звал на помощь, но лес вокруг, никто не слышал. Волки, говорят, пришли на второй день. Чуять начали. Так что Лёша не ушёл ни от пули, не от зверей. Вот такой расклад.

— Твою мать, — выдохнул Виктор.

— И вы хотите воевать с человеком, который так с теми, кто просто привёз товар? — спросил Леонид. — А вы украли у него женщину. Его женщину. Стёрли у неё все воспоминания о нём. Понимаете теперь, что будет с вами?

Виктор открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент где-то в доме раздался глухой хлопок.

Потом ещё один.

Виктор замер, прислушиваясь. По мониторам видеонаблюдения, установленным в кабинете, побежали тени. Люди в чёрном, с оружием, двигались по коридорам с ужасающей слаженностью, методично зачищая этаж за этажом. Охрана падала, даже не успев выстрелить.

— Что там? — спросил Леонид в трубке.

Виктор смотрел на экран, не веря своим глазам. Его люди, его лучшие бойцы, которых он собирал годами, падали как кегли.

— Поздно, — прошептал он. — Они уже здесь.

— Бегите! — заорал Леонид. — Через чёрный ход! Быстро! Пока не поздно!

Но Виктор уже не слушал.

Он смотрел на экран, где люди в чёрном методично зачищали этаж за этажом. И впереди всех, с пистолетом в руке, с холодным, ничего не выражающим лицом, шёл тот самый мужчина с фотографии.

Гордеев.

Шёл за своим.

Шёл за ней.

Шёл убивать.

И Виктор вдруг понял, что Леонид был прав.

Бежать уже некуда. Прятаться бесполезно. Договариваться — бессмысленно.

Он перешёл дорогу человеку, который не прощает. Который не забывает. Который убьёт и не моргнёт.

— Поздно, — повторил он в трубку. — Уже поздно.

И отключил телефон.

---

В доме пахло порохом, оружейной смазкой и той особенной мужской концентрацией, которая бывает только перед большим делом.

Они собрались в гостиной — все, кто пойдёт сегодня в огонь. Дима сидел в кресле, положив ногу на ногу, в руке дымилась сигарета, взгляд был холодным и собранным, как у хирурга перед сложнейшей операцией. Никаких лишних эмоций, никакой суеты — только холодный расчёт и звериное чутьё.