Правительство с ликованием праздновало кровавую победу над «Народной Волей». Но по всей империи, от Гельсингфорса до Тифлиса, от Ревеля до Иркутска, из обломков организации вырастали новые партии. Эти группы называли себя социалистами, революционерами, анархистами или нигилистами… Названия были разными, суть — одна. В России появилась политическая оппозиция. У российского общества появилась надежда на переустройство всей системы отношений. И люди, которые уже научились вкладывать деньги в строительство дорог и фабрик, стали подумывать о вложении своих капиталов в политику.
Август Иванович, бывший рижский адвокат, в свое время помог некоторым членам организации укрыться за рубежом. Когда «Народная Воля» доживала последние дни, он вывез в Швейцарию архивы и накопления. Старые знакомые, закрепившись в эмиграции, ввели Августа Ивановича в состав Бюро. Бюро… Тогда это слово казалось новым. Оно потребовалось, чтобы подчеркнуть отличие от всяких «комитетов». Новая партия называла себя международной лигой анархистов. А поскольку анархисты не признают никакого бюрократического насилия, то и организации, как таковой, нет. Есть союз свободных людей. И есть Бюро, которое координирует их борьбу с ненавистной властью. Все очень просто. И надежно, не подкопаешься. Гаврюше понадобился всего год, чтобы понять все преимущества подобного политического механизма. Он понял, что оказался в элите. Не имея никаких заслуг, никаких убеждений, никаких политических способностей, он распоряжался огромными суммами и, больше того, распоряжался судьбами сотен людей. Он обладал властью, которая, впрочем, была ему не нужна. Комфорт, безопасность, размеренный образ жизни — всеё, чего он хотел. И он это получил. Надо было просто исполнять распоряжения тех, кто стоял над ним. А распоряжения эти никогда не были слишком сложными для исполнения.
Приехать в Америку, договориться о поставках оружия, выклянчить денег на нужды революции — разве это так трудно? Вот если бы ему приказали бросить бомбу или выстрелить в человека… Вот тут Тихомиров мог бы попасть в затруднительное положение. Но люди, стоявшие над ним, хорошо знали, кому какое дело можно поручить.
— Знаешь, в чем ошибка американцев? — Тихомиров повернулся к Захару, отшвырнув календарь на диван. — Они думают, что человек способен работать, как машина. Паровой молот все время бьет в одно и то же место с одинаковой силой, изо дня в день, из года в год. А живой кузнец? Каждый его удар не совпадает с другим ударом, ни по силе, ни по точности.
— Ты это к чему?
— Американцы думают, что если человеку заплатить, он выполнит любую работу. Ты заметил, они почти всегда платят задаток? А если работник умрет, если надорвется, если просто сбежит? Мы, русские, рассчитываемся после работы.
— Ага, так легче обсчитать, — добавил Гурский.
— Я подвожу тебя к логическому выводу. Полковник слишком много взвалил на Стиллера, — и тот не выдержал. Потому что он не машина.
— Ну что, идем в варьете? — спросил Гурский, поднимаясь с кресла.
Тихомиров вздохнул. Как всегда, его размышления прозвучали, словно глас вопиющего в пустыне.
— Что ж, варьете ничем не отличается от прочих заведений. Такая же пошлость и такая же скука.
— С Шарлоттой не заскучаешь! — подмигнул ему Гурский.
И тут в дверях показался Зебулон Мэнсфилд. Он был одет все в тот же белый сюртук, в каком вышел из помещения три дня назад. Но теперь на белом сукне в живописном беспорядке пестрели разноцветные пятна — в основном, бурые, но были и желтые, и черные… В щетине Мэнсфилда застряли соломинки и пушинки, на сапогах засохла грязь. Три дня назад он прервал разговор, извинился и пообещал вернуться через пять минут. Судя по изменениям во внешнем виде, то были весьма бурные «пять минут».
Следом в каминный зал вошел полковник Хелмс. Непринужденно подталкивая Мэнсфилда под локоть, он довел его до дивана и усадил.
До Тихомирова донесся запах перегара, исходящий от хозяина особняка. Хелмс устроился в кресло, закинул ногу на ногу и закурил сигару.
— Вообразите, друзья, наш драгоценный Зеб все это время прятался в конюшне. Пил бурбон со своими ковбоями. Они меня чуть не застрелили. Он приказал открывать огонь по каждому, кто подойдет к конюшне.
— Ладно вам, полковник, — простонал Мэнсфилд. — Незачем трепаться об этом на каждом углу. Вы еще в газетах своих напечатайте, что кандидат в сенаторы взял да и свихнулся накануне выборов.
— Зеб, у тебя слишком развитое воображение. Никто не говорит, что ты свихнулся. Ты просто принял меры предосторожности. На мой взгляд, оснований для этого не было. Но я уважаю твой выбор. Однако прошло три дня, ничего не случилось, и тебе пора вернуться к нормальной жизни.