— Говоришь, ты не знаешь причин, — вдруг заговорила Вера. — А что ты вообще знаешь о российской жизни? Ты уехал из страны, в которую никогда не сможешь вернуться, даже если захочешь. Потому что ее больше нет. После Первого марта Россия изменилась.
— Меня не было дома ни первого марта, ни второго, — равнодушно ответил капитан Орлов. — И я не собираюсь возвращаться. Однако не следует думать, что я так-таки ничего не знаю. К счастью, у меня есть возможность читать газеты. Разные газеты. Русские в том числе.
— Из русских газет ты не узнаешь правды.
— Что ж, американским и европейским я тоже не больно-то доверяю. Но когда сопоставляешь сведения из разных источников, можно получить определенную картину.
— Любопытно, что же за картину ты нарисовал в своем воображении? Поделись, не сочти за труд.
— Это еще не картина, а так, наброски. Черновики, если угодно.
— Ну, хотя бы общее направление можешь выразить? — не отставала от него Вера.
— Общее направление? С какой точки зрения?
— Да с любой! — нетерпеливо сказала она.
— С любой? Ну, скажем, с военной точки зрения, государство российское подвергается диверсиям скрытого противника. На виду только исполнители, а штабы — недосягаемы, да и не установлены с нужной точностью.
— Это мы уже слышали, и не раз! — заявила Вера. — В верхах уже даже собрали тайную дружину. Чтобы изыскать эти «штабы», как ты изволил выразиться. И чтобы перебить всех эмигрантов, от коих и распространяется революционная зараза. Неужели ты сам не понимаешь, что это плод больного воображения? Проще всего свалить свою беспомощность на тайных врагов!
— Ты просила рассказать про общее направление, так изволь дослушать, — остановил ее Орлов. — Я человек военный, и сужу о политике по-военному. Теперь скажу о другой точке зрения. Можешь назвать ее моралистической. Так вот, с точки зрения морали, люди, которые стремятся к власти путем кровопролития, не заслуживают ни поддержки, ни одобрения, ни сочувствия.
— Разве я требую сочувствия?
— А разве мы говорим о тебе? — парировал Орлов. — Ты спросила о картине происходящего там, в далекой стране, которой больше не существует. Наша беседа — чистая абстракция, мы говорим о том, чего нет в природе. А ты — вот она, вполне материальный субъект, а не абстракция.
— Да, речь не обо мне. Речь о тебе. Я хотела знать, на чьей ты стороне, вот и все.
— Сейчас мы с тобой на одной стороне, — сказал капитан Орлов. — Если появятся хозяева лошадей, на которых мы едем, ты это очень хорошо почувствуешь.
Он искренне желал, чтобы помянутые им ублюдки действительно показались на горизонте. Уже легче отстреливаться и удирать, чем вести такие разговоры.
Но горизонт был чист. Никаких признаков погони. Впрочем, и признаков железной дороги тоже пока не наблюдалось.
— Хорошо! — снова начала Вера. — Но кто тебе сказал, что мы стремимся к власти?
— У заговорщиков не может быть иной цели.
— В таком случае мы никогда не были заговорщиками. Нашей целью было пробуждение народа. Власть? Пусть страной правят те, кто умеет это делать. А таких людей надо искать не только в царских чертогах. Рано или поздно все поймут, что правителей надо избирать. И мы добивались не власти, а перемен. Если бы нам не затыкали рот, если бы нас не размазывали в грязь только за то, что мы думаем иначе, чем предписано! Если бы власть соблюдала хотя бы те законы, которые сама же и установила! Если бы… Хочешь знать, что было написано в предписании, когда меня впервые взяли? Не поверишь! «Арестовать впредь до выяснения причин ареста». Надеялись, что я сама на себя дам обличительные показания! И такое творилось ежедневно. В полицейскую мясорубку мог угодить любой. По малейшему подозрению. По самому нелепому доносу. Что можно противопоставить такому произволу? Только ответное насилие. Но то было насилие на самом низовом уровне. Да, убивали не только агентов, провокаторов и жандармов. Казнили и высших чиновников. Знаешь, сколько казней совершила «Народная Воля»? Шестерых казнили. Шестерых. По крайней мере, до 84-го года. Пока еще существовал Исполнительный Комитет…
Она замолчала, покраснев и задыхаясь. Но быстро взяла себя в руки.
— Вот ты говоришь, с семьдесят девятого года ничего не знаешь о России. Так знай, что только в том году Александр приказал повесить шестнадцать наших товарищей. За умысел на цареубийство. За листовки. За то, что передали деньги на нужды партии. Причем военно-полевой суд приговаривал их к расстрелу, но государь настоял именно на повешении. Поверь, даже в Исполнительном Комитете никто не помышлял о цареубийстве, пока Александр сам до этого не довел. Освободитель? Да! Но и тиран! И потом, ведь мы не рассчитываем устранить монархию взрывами динамита. Мы только хотели показать, что в стране есть оппозиция. А нам не позволено даже собираться! Просто собираться, чтобы поговорить о своем! У Кати в деревне… Там на весь уезд две сельские школы. Она созвала учителей, стали обсуждать что-то свое, педагогическое, и вдруг является исправник. И всех разогнал, чуть ли не нагайкой. Потому как запрещено учителям собираться. Запрещено!