Орлов попыхтел трубкой и побрел обратно по тротуару, постукивая тростью и игриво поглядывая на «цветочниц».
Через час он был на вокзале. А еще через полчаса поезд умчал его из Эль-Пасо.
17. Встреча в тумане
— Давай разделимся, — предложил Захар Гурский. — Ты будешь искать по-своему, а я по-своему. А от наших споров мы только оба проигрываем.
— Ты слишком увлекся поисками, — ответил Тихомиров. — Не забывай, мы здесь не для того, чтобы в прятки играть. Муравьеву и без нашего участия поймают рано или поздно…
— Рано или поздно! — перебил его Захар. — В том-то и дело, что будет поздно! Нам груз вывозить надо! Продавец может отказаться от сделки, тебе это непонятно? Ему гарантии нужны, что все будет шито-крыто. А пока она живая, таких гарантий нет. И даже напротив, есть полнейшая гарантия, что его с грязью смешают, как только она рот раскроет. А она раскроет, это уж будьте покойны, Гаврила Петрович.
— С продавцом я договорюсь. Он человек разумный, и должен понять, что обратного хода нет. Половина товара уже отгружена, надо довести начатое дело до завершения. Я с ним договорюсь.
— Ну, договаривайся, — махнул рукой Захар. — А я пока в Севастополь наведаюсь. Чует мое сердце, там они затаились. Не могут они вдвоем незамеченными по Техасу раскатывать, не могут! Парочка приметная, давно бы опознали и сцапали. Тем более, что награда за них обещана, а за награду тут мать родную сдадут.
— Почему в Севастополь? Почему не в Денвер? — язвительно переспросил Тихомиров. — Почему не в Сан-Антонио? Почему не в Нью-Йорк, раз уж на то пошло? Думаешь, что он будет отсиживаться дома? Ты бы стал?
— А что? И стал бы! — с вызовом ответил Гурский. — Один раз проверили — и угадали. Ведь он там был, так? Теперь он думает, что второй раз ему засаду не поставят. И снова домой заглянет, непременно заглянет. Да я нутром чую, что он уже там! Вот если б у тебя был керосиновый завод, и вдруг бы на нем пожар — ты бы кинулся туда? Кинулся бы. А у него сейчас там хуже, чем пожар. Железная дорога не принимает к перевозке его продукцию, нет платформ под бочки. А цистерны ему не дают. Это хуже пожара, потому что он поставки срывает. Нашему Орлову сейчас самое время в заводской конторе объявиться да все улаживать как-нибудь. Или по телефону, или через посыльных, но он там где-то поблизости! Там он, там. А где он, там и она.
— Вот что, надоели мне наши дискуссии, — заявил Тихомиров. — Неволить не стану. Считаешь нужным, поезжай. Гочкис даст тебе людей. Я же остаюсь на переговоры. А ты там не задерживайся. Потому что не сегодня так завтра снова начнем возить. Нам всего-то две ходки и осталось! Нет, Мэнсфилд должен понять, что отступать некуда…
«Ничего он тебе не должен», — хотел ответить ему Захар, но, как всегда, промолчал.
Тихомирова он относил к числу «студентов», а Мэнсфилда — к делягам. Студенты верят в силу разума. Им кажется, что любого можно убедить, если правильно построить цепь доказательств. А деляги верят только в то, что могут пощупать. И все доказательства отскакивают от их медных лбов, не оставляя ни малейшего следа.
Да, у Мэнсфилда была своя выгода в сделке, он освобождал склады от залежалого товара, который, к тому же, опасно хранить у себя. Но выгода лежит на одной чашке весов, а на другой — риск. И настоящий делец постоянно следит за стрелкой своих весов, куда она показывает. Как только риск начнет перевешивать — стоп машина, обратный ход. Ну и что с того, что сорвется поставка? Ему и горя мало. Пусть выставляют неустойку, он, так и быть, рассчитается. А вот если в газетах начнут склонять его имя в связи с русской террористкой — это уже не шуточки. Захар знал, что Мэнсфилд собирается участвовать в каких-то выборах. Знал он и то, как местные деляги относятся к политике. Да они готовы были без штанов остаться, лишь бы пролезть в нее! Так что от Верки Муравьевой, может быть, зависело, чья задница займет кресло в сенате, Мэнсфилда или еще чья-нибудь…
— Строишь наполеоновские планы? Ну, и каковы же они, могу я узнать? — осведомился Тихомиров, по-своему истолковав затянувшееся молчание Гурского.
— Мои планы всегда одинаковые. Затаиться и следить. И — кто кого пересилит. Главное — выдержку иметь, вот и все мои планы.
Он не кривил душой. Чтобы убить человека, надо просто выдержать, не поддаться порыву, перетерпеть. Надо пересилить себя.
Сколько раз ни посылали его на ликвидацию, он всегда действовал одинаково. Сначала расспрашивал, долго и въедливо, пытался все разузнать, до мельчайших подробностей. Потом проверял то, что удалось выведать — и оказывалось, что почти все сведения неверные. Проще было бы с самого начала разведывать самому. Но Захару хотелось вовлечь в дело тех, кто его на это дело посылал. Рассказывая о приговоренном, они все сильнее ощущали свое соучастие, и понемногу тяжесть будущего убийства начинала на них давить сильнее, чем на Захара. А ему только это и требовалось. Он становился просто инструментом в их руках. А инструменту ни размышлять, ни переживать не полагается.