В итальянской критике анализ «Динарской бабочки» редко обходится без двух близких по значению слов: фантазия и вымысел. И это справедливо. Справедливо потому, что фантазия поднимает до обобщения эпизод автобиографии или страницу истории («Пепел сигары», «Режиссер»), справедливо в силу того, что значительная часть реальных историй, освещенных и освященных памятью, превращается по воле повествователя в фантасмагории или — чаще — становится метафорой, тем более ощутимой там, где рассказ приближается к стихотворению в прозе, как это происходит, например, в заключительном рассказе, давшем название книге. Об автобиографической основе книги, о связи составивших ее рассказов с поэзией Монтале точнее всех, быть может, хотя и не без некоторой парадоксальности, сказал критик Чезаре Сегре в статье «Приглашение к „Динарской бабочке“»: эти рассказы «уже не автобиография и еще или не совсем еще или больше уже не поэзия» (близкое определение дал своей книге автор, поместив ее «на полпути между рассказом и „маленьким стихотворением в прозе“»).
«Уже давно художник старается быть таким, каким его хотят видеть другие, идентифицирует себя с чужим, не своим alter ego», — писал Монтале в 1963 году в статье «Интеллектуальное потребление». К автору «Динарской бабочки» такая идентификация, по счастью, неприменима: alter ego ее лирического героя, его персонажей — это второе «я» Монтале, большого поэта, не изменившего своему призванию, не уронившего человеческого достоинства при самых неблагоприятных для человека и для художника обстоятельствах.
Евгении Солонович
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РАССКАЗ НЕЗНАКОМЦА
«Помнишь „Друга семьи“? Ты мог видеть его в нашем доме. Каждую субботу, утром, почтальон вручал мне этот безобидный журнальчик, то ли приходской, то ли миссионерский, не знаю, на который нас пожизненно подписала некая тетушка Пьетрасанта. Сгорая от нетерпения, я тут же раскрывал просунутый сквозь железные прутья калитки номер и, заглянув в раздел ребусов и шарад, торжественным голосом возглашал: „Буганца!“.
В ответ из дома доносилось довольное бормотание отца.