В конце концов, Габи взялась выпроводить мужчин из комнаты, сказав, что ее госпоже необходим отдых и покой, а иначе она потеряет молоко. Ани, уже приступившая к своим новым обязанностям, унесла малютку, и Габи осталась одна рядом с Элеонорой, сидя на ее кровати и держа ее за руку. Слезы струились по щекам молодой матери.
— Мой драгоценный ягненочек, не плачьте, — успокаивала ее Габи. — Не позволяйте им вас расстраивать. Малютка самая красивая и здоровая из всех детей, которых мне доводилось видеть. У вас будет еще много таких же. Следующего надо ждать именно мальчика, посмотрите.
— Дело не в этом, — продолжала плакать Элеонора. — Это потому, что он просто стоял рядом и позволял оскорблять меня. Мой муж — это мышь, трусливая мышь. Вот он бы защитил меня.
Габи, конечно, поняла, кого имеет в виду Элеонора. Она снова думала о Ричарде Йоркском.
— Ваши мысли все еще с ним? — спросила она, расстроенная. — О миледи!
Слезы высохли на лице Элеоноры, и она сказала слабым грустным голосом:
— Я не хочу, чтобы ты покидала меня теперь, когда нужна мне больше всего на свете.
— О госпожа, я рада, что была рядом при ваших первых родах, но теперь все позади, и я не буду уже так нужна вам. Мне надо отправляться в путь, дитя мое. Вы станете только сильнее без меня.
— Неужели твой отъезд так уж необходим? — спросила Элеонора упавшим голосом.
— Да, — просто ответила Габи, и, казалось, этим все было объяснено.
Спустя три дня ребенка крестили в церкви Святой Троицы. Элеонора пошла на церемонию, одетая в лучший и тончайший наряд. Габи осталась дома, сказав, что такая поездка будет слишком большим испытанием для ее старого тела. Ребенка крестили Анной в честь матери Роберта, и Морланд наконец сменил гнев на милость, хвастаясь перед соседями, какая у него красивая и здоровая внучка.
Когда они вернулись в Микл Лит на крестильный пир, к ним навстречу выбежал слуга и что-то еле слышно прошептал Роберту на ухо. Роберт повернулся в сторону супруги и взял ее за руку.
— Боюсь, плохие новости, — пробормотал он, резко побледнев от волнения. Элеонора до боли сжала его руку.
— Что? Что? Скажите мне немедленно! — страшная догадка поразила ее. — Это Габи, да?!
Роберт лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Что произошло? Где она? — кричала Элеонора, пытаясь вырваться.
— Дорогая, вам надо полежать — вы сделаете себе только хуже, — Роберт выглядел очень озабоченным. — Боюсь, что ее настиг один из ее приступов.
— Она мертва? — прошептала Элеонора.
Роберт кивнул. Секунду она смотрела на него не отрываясь, не в силах поверить в случившееся. Потом слезы градом полились из ее глаз. Она была настолько обессилена, что даже не стала их сдерживать. Роберт попытался успокоить ее, но она оттолкнула его.
— Отнесите меня в мою комнату, — приказала она.
Элеонора чувствовала, что ее сердце разрывается на части. Позже она послала за Джо.
— Расскажи мне все, — попросила она.
Она сидела на своем дубовом серебряном комоде у окна, а рядом с ней пустовал другой комод, который обычно занимала Габи, когда они вместе работали. Джо присел на пол у ног Элеоноры — занять место Габи казалось ему кощунством.
— Рассказывать почти нечего, госпожа. Она вышла посидеть на солнышке. Я помогал ей, потому что ей не хватало дыхания. Я усадил ее с шитьем, чтобы ей было удобно, на скамейку. Она сказала, как хорошо ей было здесь…
— Что она произнесла точно? — перебила его Элеонора. — Я хочу знать дословно.
— Она сказала: «Почти так же хорошо, как дома». А еще она сказала: «Все, что нужно, это прибавить шум моря». Потом добавила: «Но я могу услышать его по памяти». Затем я ушел. Когда я вернулся позже посмотреть, нужно ли ей чего-нибудь еще, она просто сидела, сложив руки на коленях и уронив голову на грудь, как будто спала. Должно быть, она умерла тихо, как во сне. Я сказал Уильяму, и он послал за священником. Жак и я внесли ее в дом. Мы сделали так, потому что были ее настоящими друзьями.
Элеонора кивнула. Она снова плакала, но тихо, без надрыва. Скорбеть о таком мирном уходе было бы неправильно. Но потеря эта для Элеоноры была поистине невосполнимой. Она утратила друга, женщину, одарившую ее настоящей материнской любовью.
— Она говорила о том, чтобы уехать домой, Джо, — проговорила Элеонора спустя некоторое время. — Как ты думаешь, она знала, что произойдет?