Она подняла темноволосую девочку к себе на колени, и Хелен застенчиво кивнула головой, так и не вытащив пальца изо рта.
— А крошка сорвала головки со всех цветов, — добавила Ани, — а еще она играла с пчелой, и та ее не ужалила. У нее прекрасно получается ладить с животными, доложу я вам.
— Это правда, сэр, — подтвердила Анкарет. — Она ездит на Джелерте, как на лошади.
Пока Анна разговаривала с отцом по-французски и он хвалил ее за усердие, Изабелле разрешили проехаться по саду верхом на собаке. Джо помогал малютке, а женщины наблюдали и смеялись, и даже Хелен вытащила пальчик изо рта и улыбалась. Робертом опять овладело чувство покоя.
Элеонора ждала появления ребенка двадцать первого августа. Вскоре после празднования третьего дня рождения Анны она собрала всех своих женщин и стала готовиться к родам. Мужчин на это время переселяли в нижние этажи дома. Эдуард Морланд уже не спал в этой комнате, а поселился на первом этаже. Так он мог отдыхать, когда ему хотелось, не ставя в известность других. Кроме того, его мучили сильные боли, поэтому спать одному было удобнее: он мог зажечь свечу ночью и никого при этом не будить. Уильям спал в холле поблизости. Ему не нужны были специальные распоряжения от Роберта, чтобы знать, что он должен постоянно следить за состоянием своего старого хозяина. Часто, когда у Морланда была особенно плохая ночь, Уильям появлялся на пороге комнаты с бокалом подогретого пива, куда он или Жак иногда добавляли щепотку мака.
С огромной неохотой Морланд передавал свои дела Роберту, но по мере того как ему становилось все сложнее справляться с работой, его сын чувствовал себя все увереннее. Морланд выезжал на поля каждый день, хотя не мог теперь подолгу ходить, потому что быстро утомлялся. Его часто можно было увидеть верхом, прямо сидящим в седле. Он не мог допустить, чтобы работа на ферме не контролировалась. Его настроение полностью зависело от его состояния — если боль усиливалась, то и характер портился сразу. Работники, тем не менее, работали на совесть, так как любили Морланда вопреки его грубости и резкости. Для них он был прежде всего справедливым и щедрым хозяином. Когда боль одолевала его настолько, что он не мог покинуть дом, он без конца ворчал и бушевал, посылая слуг каждые полчаса, узнать, что делают его домочадцы и работники.
В такие дни Роберт принимал на себя все обязанности, но делал вид, что нуждается в совете отца по любому поводу. Джо тоже, будто ненароком, попадался ему на глаза, чтобы рассказать последние слухи и новости, которые сообщил всадник, проезжавший по Большой южной дороге. Ани как бы спохватывалась, что потеряла Изабеллу, когда та уже приползала в его комнату. Маленькая Анна обязательно хотела прочитать свой последний выученный урок дедушке. Все эти хитрости были так организованы, чтобы Морланд не смог подумать, будто его жалеют, иначе он пришел бы в ярость.
Даже Элеонора, хотя и не могла заставить себя проникнуться любовью к больному свекру, в глубине души очень сочувствовала ему. Было ясно, что он смертельно болен. Морланд преодолевал эту боль только благодаря своей железной воле. Он высох и напоминал ходячий скелет, его кожа приобрела нездоровый серо-голубой оттенок, а волосы побелели за считанные недели.
При такой картине болезни говорили, что человека съедают изнутри паразиты, и исцеления от этой хвори не существует.
В тот день, когда Элеонора стала готовиться к родам, Морланд остался в своей комнате. Его кровать была придвинута к окну, так чтобы он мог видеть все происходящее во дворе. Передвижения, которые он наблюдал, казались ему глупыми и неправильными, вызывая у него беспокойство и раздражение. Он словно напряженно прислушивался к чему-то, когда Роберт зашел к нему дать подробный отчет за утро.
— …и я поместил в загон еще сотню овец, пока Бен и Эллинг заделывали дыры в плетне вокруг пастбища. Отец, вы меня слушаете?
— Да, да, — сказал Морланд раздраженно, но его глаза не отрывались от окна. Исхудавшей рукой он гладил голову старого гончего пса, который сидел у кровати хозяина, не отрывая от него грустного взгляда.
— Я слышу тебя. Что еще ты хочешь мне сказать?
Роберт напряг свое воображение.
— Жак готовит пару жареных голубей в молочном соусе вам на обед…
— Только не о еде! — гаркнул Морланд. — Тебе что, о чем-то более интересном нельзя со мной поговорить?
Роберт вспыхнул, но постарался не придавать значения словам отца, объясняя их его болезнью. Морланд довольно хмыкнул, видя смущение сына, и его настроение тут же улучшилось. По крайней мере, в его жизни все еще оставались хоть какие-то забавы. Внезапно он насторожился и внимательно прислушался, затем расслабился снова, потому что, казалось, не услышал того, чего ждал.