— Мой Бог! — пробормотал доктор.
— Худшее еще впереди, — сказал Джеримайя и продолжил чтение письма: — «Нам обоим известно, что мы не любим друг друга. Если и должна была быть любовь, то она бы появилась уже давно. Нам нравится общество друг друга, но как друзей, а не как мужа и жены, которые собираются прожить вместе всю жизнь. Я знаю, что ты чувствуешь так же, как и я. Мы допустили ошибку, поддавшись искушению в ночь перед моим отплытием, и я приношу тебе мои глубочайшие извинения за те муки совести, которые ты могла испытать. Я упоминаю ту ночь сейчас только потому, что я понял, что даже тогда между нами не было глубоких чувств, связывающих нас в одно целое».
— Их сын сейчас лежит наверху, в этот самый момент, — сказал расстроенный доктор Грейвс.
— «Я убежден, что ты разделяешь мои взгляды, и предлагаю, чтобы ты отменила нашу помолвку. Наши родители некоторое время будут переживать, но в конце концов они согласятся с нашим решением. Самое главное, что ты и я избежим скуки и страданий от неуместного брака».
Мартин Грейвс резко вздохнул.
— Там есть еще, в этом же духе, — сказал Джеримайя, — но думаю, я прочел достаточно.
— Это кошмар!
— Действительно кошмар, Мартин. — Джеримайя потягивал ром. — Я не сомневаюсь в том, что Джонатан говорит правду и что ни он, ни она особенно не хотели этого брака. Но это просто невозможная ирония судьбы, чтобы такое письмо прибыло за день до того, как Луиза родила сына.
Доктор погрузился в раздумье.
— Если обратиться к моему опыту, приобретенному за многие годы врачебной практики, — сказал он, — то за всем этим стоит нечто иное. — Он взял письмо и медленно перечитал его.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.
— Опыт подсказывает, что у Джонатана появился серьезный интерес к какой-то женщине.
— В Китае? — Джеримайя провел рукой по седым волосам. — Это маловероятно.
— Полагаю, что так, и, независимо от наших догадок, это не решает нашу дилемму.
Джеримайя Рейкхелл, всегда уверенный во всем, ненавидевший неопределенность, глубоко вздохнул.
— Я лишь совершенно уверен в том, — сказал Мартин, — что мы не можем допустить, чтобы Луиза увидела это письмо теперь, после рождения сына. Она прекрасно держалась все эти месяцы, хотя и жила с ложью о том, что она и Джонатан уже женаты. Это может стать ударом, который скажется на ее душевном равновесии.
— Полностью согласен с тобой, — сказал Джеримайя. — Наша обязанность думать прежде всего о Луизе и ребенке. Должен сказать в защиту Джонатана, что если бы он был здесь, он бы захотел поступить как честный и достойный человек.
— Я уверен в этом, но сейчас он на другом конце света, — Мартин бросил письмо на стол.
Джеримайя медленно проговорил:
— Мы сейчас вмешиваемся в судьбы наших детей, но у нас теперь есть внук, которого надо защищать, так что, я полагаю, у нас нет выбора. Я вижу только один выход.
Мартин заколебался, но потом решительно кивнул.
Джеримайя, казавшийся сильно постаревшим, с трудом поднялся с кресла. Медленно протянув руку, он взял письмо, подошел к камину и бросил его в огонь.
Два друга смотрели, как бумага превращается в пепел.
Погода была прекрасной, дул горячий, но бодрый ветер, и «Летучий дракон» великолепно показал себя, стремительно пройдя через Южно-Китайское море в Сиамский залив. Команда клипера тоже вела себя безупречно, благодаря устрашающему присутствию на борту Сары Эплгейт. Эта миниатюрная женщина с острым языком напоминала морякам их матерей и бабушек, и кроме того, она вполне приемлемо разбиралась в навигации и охотно критиковала неряшливость и ошибки.
Как заметил Чарльз Бойнтон, команда никогда не работала так хорошо.
Джонатан отдал свою каюту Лайцзе-лу и Саре, а его помощники уступили свою Сун Чжао, и все три капитана спали в кают-компании, спешно убирая ее, когда она служила столовой. Не в силах подавить желание покрасоваться перед Лайцзе-лу, весь путь Джонатан продолжал идти на полных парусах.
Девушка прекрасно понимала, что он делает, но все равно ее поразила грация клипера и непостижимая скорость, которую он мог развить. И не случайно каждый раз, когда Джонатан был на вахте, она находила возможность появиться на палубе и стояла у перил, глядя на него с немым восхищением.
Во время вахты ему было трудно беседовать с ней столько, сколько ему бы хотелось. Рядом работали члены команды, и он считал, что, если бы стал при всех ухаживать за Лайцзе-лу, это было бы оскорбительно для нее. Он только совершенно не понимал, что и ее, и его чувства были очевидны для всех находившихся на корабле.