Лайцзе-лу знала, что от нее требуется, и одевшись в чонсам из тончайшего желтого шелка, она выглядела потрясающе. В качестве особого украшения она приколола к волосам огромную белую гардению.
Сара тоже была в чонсаме, а Чжао выглядел очень нарядным в костюме, на котором серебряной ниткой были вышиты львы и фениксы. Несмотря на жару, Джонатан надел форменный китель с оловянными пуговицами и сразу же пожалел об этом.
За гостями прибыла сиамская барка. Чжао остановил Джонатана, уже собиравшегося сходить.
— Оставьте шпагу и кинжалы, — сказал он. — Любому человеку, имеющему оружие в присутствии его августейшего величества, сразу отрубают голову.
С огромной неохотой Джонатан оставил оружие.
На корме барки, которой гребли матросы, находилось помещение для отдыха, где горой лежали подушки из шелка. Гостей пригласили там передохнуть. Лайцзе-лу и Чжао сразу же приняли приглашение, и даже Сара чувствовала себя свободно. А вот Джонатан лишь надеялся на то, что он не выглядит так же нелепо, как он себя чувствовал.
Женщины с обнаженной грудью, одетые лишь в юбки длиной по щиколотку, принесли гостям чашки из чистого золота, наполненные густым напитком, в котором плавали лепестки роз. Насколько мог определить Джонатан, содержимое чашки представляло собой крепкий медовый напиток. Ради вежливости он сделал один глоток.
Барка обогнула выступ реки, и впереди, за высокой стеной, тянувшейся насколько хватало глаз, располагался комплекс зданий, стоявших выше самых больших храмов в городе. Это был королевский дворец и нервный центр абсолютной монархии. Солдаты в белых туниках и алых панталонах, некоторые с топориками, имевшими два лезвия, другие с луками и стрелами, встретили прибывших, а два чиновника проводили их к красивой карете европейского образца, запряженной парой горячих коней одной масти.
Они ехали через сады, которым, казалось, не будет конца, проезжали здание за зданием, и Джонатан прежде всего заметил, что воздух здесь был чистым и свежим. Наконец он мог вздохнуть свободно. Карета остановилась перед мраморным павильоном, крыша которого покоилась на огромных колоннах в два ряда. Это здание, окруженное чуть ли не полком солдат, было открыто со всех сторон и освещалось связками горящих факелов.
Горы подушек возвышались по всему периметру павильона, и на них полулежали мужчины среднего возраста, невысокие и крепкие, все в свободных рубашках и панталонах. Они пили из золотых и серебряных чашек, которые им приносили девушки, обнаженные до пояса. Джонатану показалось странным, что никто из мужчин не обращает внимание на молодых женщин.
Лайцзе-лу прочитала его мысли.
— Эти девушки — наложницы короля, — прошептала она. — Любой, кто прикоснется к ним, будет убит.
В конце длинного павильона было устроено возвышение, где горы подушек были еще выше. Пока посетители приближались к возвышению, за ними пристально наблюдал седовласый мужчина, несколько выше и внушительней, чем остальные. Вокруг него суетилось несколько едва одетых молодых женщин. Огромный перстень сверкал на указательном пальце его левой руки, за поясом был кинжал с загнутым лезвием и рукояткой, украшенной драгоценными камнями.
Поскольку он был вооружен, Джонатан понял, что перед ними Его Августейшее Высочество король Рама III, внук правителей, расширивший границы Сиама и превративший страну в самую могущественную державу в Южной Азии. Линия рта монарха была жесткой, но глаза были ясными и живыми.
У подножия возвышения лежал ковер, и Чжао с Лайцзе-лу немедленно распростерлись перед Рамой. Сара Эплгейт мгновение поколебалась, а затем последовала их примеру, хотя ее выражение свидетельствовало о том, как ей неприятен этот жест.
Джонатан низко поклонился, но ничто не могло заставить его полностью склониться перед королем.
Внезапно все, кто находился в павильоне, уставились на американца. Мужчины резко сели на своих подушках; девушки, разносившие напитки, от удивления раскрыли рты, а сам Рама резко выпрямился.
Чжао, поднявшийся уже на ноги, выглядел очень обеспокоенным.
Лайцзе-лу от удивления затаила дыхание.
Группа солдат начала медленно продвигаться вперед.
Несколько мужчин на подушках, из тех, что были ближе всего к помосту, что-то бормотали друг другу сердитым шепотом.
— Скажите его августейшему величеству, — произнес Джонатан чистым глубоким баритоном, — что я вовсе не намерен проявить неуважение по отношению к его особе. Напротив, я восхищаюсь его управлением и тем процветанием, которое он принес своим подданным. Но я не склонюсь ни перед кем, даже перед моим президентом Эндрю Джексоном, которого я считаю величайшим человеком на земле.