Курусу направил министру иностранных дел Того телеграмму следующего содержания: «Провожу активные мероприятия по проработке вопроса о телеграмме Рузвельт — Императору. Следует ли продолжать, как Вы полагаете? Эта война может представлять угрозу для самой жизни императора. Следовательно, наш долг — предотвратить ее». Одновременно Курусу телеграфировал лорду — хранителю печати Кидо: «Направил телеграмму особой важности [министру иностранных дел). Не оставьте ее без внимания». Курусу и Тэрри искренне верили: император в силах вмешаться и остановить войну.
Тэрри вышел на президента США через Стэнли Джоунса — миссионера-методиста, имевшего «персональный доступ» к Рузвельту. Джоунс встретился с президентом 3 декабря; Рузвельт заявил: «Я размышлял над тем же, имею в виду отправку телеграммы императору. Консультировался с советниками — все „за“. Поэтому я телеграфирую императору, значит, по своей инициативе… передайте японскому патриоту, пусть не волнуется». Плохим известием для «японского патриота», однако, стало то, что Госдепартаменту потребовалось трое суток на составление коротенького послания, отправленного в 7 часов 40 минут вечером 6 декабря, причем (как ни странно) — по обычному коммерческому телеграфу! Американские радиостанции получили известие об отправке телеграммы Рузвельта до полуночи 6 декабря с формулировкой «смелый жест примирения». Посол Грю узнал о телеграмме не от Госдепартамента, а из новостной программы американской коротковолновой коммерческой радиостанции! В Токио телеграмму Рузвельта получили в полдень (США и Японию, как известно, разделяет демаркационная линия суточного времени) — но уже 7 декабря. Ее доставили Грю в 10.30 вечера того же дня, и он незамедлительно выехал к министру Того просить срочной аудиенции у императора. Того заявил: «Передайте телеграмму мне. Для аудиенции у императора сегодня слишком неурочный час». Того позвонил Мацудайре — отцу принцессы Титибу (занимающему на тот момент пост главы императорского двора). Мацудайра ответствовал: «Это политический вопрос, не касающийся придворного церемониала» и посоветовал Того связаться с лордом — хранителем печати Кидо. В дневнике Кидо есть соответствующая запись: «В 12.40 пополудни… позвонил Того и сообщил о получении личной телеграммы императору от президента Рузвельта… Советовал ему обратиться к премьеру [генералу Тодзё], исходя из соображений содержания телеграммы и связанных с ним процедурных вопросов дипломатического характера». Еще через четыре часа Кидо и Того наконец прибыли в императорский дворец. В это время нападение на Перл-Харбор уже велось полным ходом. Японская авиация, поднятая с японских авианосцев к северо-западу от Перл-Харбора, на рассвете внезапно появилась в небе над Гонолулу.
Американское командование сухопутных войск и ВМС оказалось абсолютно не готово к отражению японской атаки. Волею случая японские авианалеты не выполнили главной задачи — уничтожения американского авианосного соединения в Перл-Харборе. Американские авианосцы вывели в открытое море, и, таким образом, они оказались вне досягаемости японской палубной авиации, а всего через несколько месяцев сыграли решающую роль в битве у Мидуэй, переломившей ход войны на Тихом океане и принудившей Японию перейти к оборонительным действиям. И все же Перл-Харбор положил конец интригам с обеих сторон, став переходом к прямому военному столкновению. Перл-Харбор ознаменовал начало беспрецедентного в истории человечества массированного, высокоскоординированного разграбления Японией государств Юго-Восточной Азии, педантичного вывоза и инвентаризации награбленного. В хаосе войны лишь немногие избранные могли видеть истинную картину происходящего — изуверские жестокости японцев затмили, загородили их сугубо экономические цели.
Когда Кидо подъезжал к императорскому дворцу на холме, первые золотые лучи солнца пронизали тьму на востоке: «Тогда это выглядело как знак свыше, возвещающий о великой судьбе страны, вступившей в войну против США и Англии… В 7.30 я встретился с премьером, начальником Генерального штаба сухопутных сил и начальником Генерального штаба флота. От них я узнал великое известие об успехе внезапной атаки на Гавайи. В 11.40 меня принял император, и наша беседа с ним длилась до полудня. На меня произвело громадное впечатление хладнокровие императора в тот день. Император распорядился обнародовать Высочайший манифест об объявлении войны».