Говоря о поХц, государстве, мы предельно далеки от концепта, принятого в рамках современной модели. Он представляет собой всего лишь civitas diaboli, а потому его связь с Политейей Платона совершенно исключена. Юлиус Эвола говорил, что изначально не существовало разделения, согласно которому чистое знание (созерцание) принадлежало брахманам, жрецам, а сфера действия — исключительно воинам, кшатриям. Он поясняет, что некогда «две власти объединялись на высшем уровне, который был в одно и то же время и царским, и жреческим». В терминах противоположности действия и созерцания Рене Генон описывал антитезу Запада и Востока. Сам мыслитель безоговорочно утверждал превосходство второго над первым, ибо «неизменность превосходит изменение». В «Учебнике философии Платона» Алкиноя мы встречаем два рода жизни — созерцательную и деятельную. Созерцательная есть знание истины, деятельная — свершение того, что велит разум. Эпитет «необходимая» по отношению к деятельной жизни более чем уместен, — находясь в мире становления, мы, так или иначе, вынуждены растождествляться с «недвижимым двигателем» и «обращаться к общественным делам, когда замечаем, что они идут плохо». Как мы знаем, правители-философы в идеальном Государстве Платона «большую часть времени станут проводить в философствовании, а когда наступит черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные должности», поскольку это — необходимо ради Государства. Именно поэтому деятельную жизнь Алкиной характеризует как необходимую. В античную эпоху теория также превозносилась над пракисом, однако не будем забывать, что в результатом демиур-гического праксиса стал мир становления, разрушаемый и вновь возрождаемый, лишённый статики, пульсирующий и противоположный Единому, рассыпанный на неисчислимые множества. Мир, которым мы восхищены. Мир, который мы ненавидим. Чьи скрижали мы не бережём и неустанно стремимся переписать. Застывшая мысль неведомого Бога. Мысль, порождающая наши мысли о нём. Мир, который побуждает нас действовать, остро осознавая несовершенство микро- и макрокосма, ищущих своё разрешение в жажде небытийности. Подобно Заратустре, спустившегося к людям, философ во имя своей родины и преобразования государства (немыслимого без подражания образцу), должен сойти в «пещеру», чтобы «установить связь между царством чистых идей, идеальным полисом, и здешним миром», воплотив на земле небесный град, «тайную империю» (как George Kreis воплощал «тайную Германию»).
Одним из важных вопросов, занимавших Круг Георге, был вопрос об утрате единства души и плоти; это единство они обозначали немецким словом Leib («тело»). Следует строго отделять «тело» (Leib) от «плоти» (Fleisch или Menschenfleisch), поскольку в платоновской парадигме тело представляет собой отражение души в материи, в то время как “плоть” являет собой “материю” как она есть (тленное, смертное, преходящее), и сократовское отвращение “души к телу” следовало бы толковать с учетом более точного значения, заменив “тело” на “плоть”, ибо философ учил прежде всего отвращению от материального и плотского, но не от Leib (хотя телесное, несомненно, имеет ничтожный характер перед бессмертной душой, обращенной лишь к умопостигаемому и истинно сущему, и для Сократа “тело” — не что иное, как оковы для души). Утверждение “...der Leib sei der Gott» («Листки искусства») правильнее понимать не как «плоть есть бог», а как «тело есть бог» (или в более точном переводе «тело, обожись», «тело, будь богом»), ибо бог, нисходя в материю (плоть), преображает ее, делая «телом» (Leib); иными словами, душа, облекаясь в плоть, становится телом (Leib, а не Fleisch). Leib есть то тело, о котором сказано: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, которого имеете вы от Бога, и вы не свои?» Тело Диониса, разорванное и поглощенное титанами; тело Осириса, расчлененное на 14 частей; причащение телом бога у ацтеков и т. д. Тело, но не плоть. Тело есть Слово, которое стало плотью; «прийти во плоти» есть облечь Слово в материю, явить тело. Leib геор-геанцев — это диалогическое единство души и плоти. Они, как и древние эпопты, ждали боговоплощения, и были в этом ближе к дионисийскому началу, ибо, как верно отмечает В. Отто, из всех божеств лишь Дионис нисходил в телесность, представая в своем зримом образе. Аполлоническое начало, сам аполлонизм (в своем предельном выражении), шел еще дальше, — отвергая не только плоть, но и тело. В топике аполлонизма философия понимается не как стремление к единству души и плоти, но как отрешение от всего, что не есть душа. Это означает радикальный разрыв с двумя нижними уровнями триадической модели: