«Бог кончает в йони».
Я открыл глаза. Холодный змеиный скользящий внутрь меня взгляд этих ее близоруких глаз. Глаз Кали, но не Лизы… Но я же люблю Лизу! Я вдруг словно бы проснулся и понял, что я не хочу быть богом и даже если мне суждено умирать, я хочу умереть как человек. И я хочу, чтобы сейчас со мной была не моя смерть, а Лиза. Лиза, которую я так люблю… Я вдруг с силой сжал ей голову. И выкрикнул сверху вниз в ее глаза, во все ее затуманенное, завороженное какими-то мрачными силами существо:
– Лиза!
Она разжала губы и попыталась вырваться.
– Нхе нуа-да!..
Я отпустил руки. Она откинулась, освобождая рот:
– Не надо!
Но в каком-то припадке бешенства я снова схватил ее за голову и стал со всей силы сжимать ее виски.
– Ли-за-а!
Она яростно уперлась мне руками в бедра.
– Пусти!
Вдруг рванулась вперед, пытаясь вцепиться зубами в мой член. Я вовремя увернулся, она попала в живот и прокусила до крови. Я закричал и ударил ее сверху в темя.
– Сука!
Она завизжала. Я зарыдал и снова ударил ее по голове:
– Ты Лиза!.. Лиза!..
Я плакал и плача продолжал бить ее.
– Лиза!.. Лиза!.. Лиза!..
Она упала. Мне стало страшно, что я убил ее. Я наклонился над ней и бережно взял ее на руки. По лицу ее текла кровь. Я осторожно опустил ее на кровать. Темя было разбито, на виске была глубокая ссадина. Ужас и отчаяние охватили меня.
– Лиза, прости меня… Я люблю тебя… У меня же никого нет кроме тебя… Я же твой Вик…
Плача, я вытирал пальцами кровь с ее лица и целовал.
Она вдруг открыла глаза:
– Вик…
Я замер, я не двигался, ловя в ее глазах этот вдруг возвращающийся отклик.
– Вик… – слабо повторила она.
Я лег рядом и снова осторожно ее поцеловал. Она попыталась улыбнуться и вдруг тихо сказала:
– Я… я все вспомнила.
Глаза ее светились смыслом, человеческим смыслом.
– Я люблю тебя, – только что и мог сказать я.
Она слабо улыбнулась:
– Я тоже.
Осторожно я переложил ее голову себе на плечо и замер. Так мы и лежали, прижавшись друг к другу. По потолку, как-то странно сияя, пробегали блики пламени. Было тихо, снаружи не доносилось ни единого звука. Казалось, что в этой страшной тюрьме никого, кроме нас двоих, и не было.
– Вик, – вдруг тихо позвала меня она.
– Что?
Она медлила.
– Мы не умрем?
Что-то неумолимое и жестокое взяло за сердце, но я… я все равно чувствовал себя живым. Молча я лежал рядом с ней. Я был как бы поверх ответа.
– Вик, мы не умрем? – повторила тихо она. – Они ведь не убьют нас?
Я молчал.
– Они говорили мне, что я твоя смерть… Но ведь это неправда.
«Неправда», – отозвалось во мне. Стало радостно.
– Ты и в самом деле любишь меня, Лиз?
– Зачем ты спрашиваешь?
– Ну… ведь это же все… из-за меня.
Она помолчала.
– Теперь я знаю, что я люблю тебя…
Я замер и не двигался. Словно бы что-то исполняло меня как какую-то музыку. Нет это было не только возвращающееся желание.
– Да… люблю, – повторила она и замолчала. И я не смел нарушить этого молчания.
Блики пламени скользили по стенам и по потолку. И словно бы ни стен, ни потолка и не было. Только это вечное движение. Мне показалось, что огонь там, в этой каменной нише под изображением Кали, только лишь разгорается. Странное чувство овладевало и овладевало мной, и с каким-то горьким и в то же время сладостным любопытством я словно бы к нему прислушивался, – что ничего и никогда уже теперь не будет иметь для меня значения.
Ничего кроме этого…
… дрожание огня, да, дрожание огня, входит и входит, входит человек в человека, в богиню бог, лингам в йони, разгоняться и разгоняться, входит и входит, на выдохе, ногтями за ягодицы, губы в губы, замыкая ток, входит и входит на всю длину, последний раз, вдоль всего бога, как сам-ты, есть и еще раз есть, ять и еще раз ять, сладкая – навсегда, разгораться огню, разгораться, разжигай, пизда, разжигай, забирай, пизда, забирай, спрячь же, о пизда, я боюсь, я хочу исчезнуть, остаться вот так, вот так, входит, входит сильный и могучий, великий и славный, неуязвимый, бессмертный, как отец, вот так, вот так, все выше и выше поднимается пламя, все ярче и ярче разгорается огонь, исчезают стены и коридоры, горит и рушится эшафот… нет, я не умираю, нет, я не умираю, я – ярче яркого пламени, и эта история – моя, без смерти нет воскресения…
Ключ в замке загремел и дверь в камеру медленно открылась. Гуркх с факелом, четыре солдата и два палача, один из которых с поклоном пропустил другого вперед, называя его «достопочтимый Ангдава». Они вошли и долго стояли молча, разглядывая беззащитную наготу лежащих на кровати. И наконец тот, кого назвали Ангдава ласково сказал:
– Пора.
И тот, кого звали Вик стал медленно одеваться. А та, которую звали Лизой опрокинулась, спрятав в подушку лицо. И плечи Лизы содрогались от беззвучных рыданий. И она ничего не могла с собою поделать. И отчужденно Вик одел на себя черную с белым робу. Ангдава все также ласково улыбался. Лица солдат были ожесточены. Вик застегнул последнюю пуговицу «пиджака» и опустил руки, поднимая голову и глядя в лицо палача, он ждал знака, чтобы начать этот трудный путь, но Ангдава почему-то медлил. Замерли и не двигались и солдаты, словно бы и они тоже чего-то ждали. Так прошло мгновение, равное вечности. Лиза беззвучно рыдала на кровати… Наконец послышались чьи-то шаги. Они приближались издалека, кто-то неторопясь шел по коридорам. Приглушенный скрипучий деревянный какой-то звук. Медленно и неотвратимо, наступая тяжело, на всю ступню, кто-то приближался и приближался. Вот наконец и возник в проеме двери.
Дипендра, теперь в мундире – черный китель и белые брюки, эполеты и аксельбант, черная фуражка с красным ободком и с черным блестящим околышем – спокойно стоял, облокотившись рукой на косяк. Солдаты взяли «на караул», палачи почтительно склонились.
– Ты, конечно, не ждал меня, – сказал Дипендра, как-то странно растягивая слова и зорко всматриваясь в Вика.
Взгляд его узких глаз был бесстрастен и строг.
– Разве… разве ты не мертв? – тихо спросил Вик.
Дипендра молчал, не сводя с него своего странного взгляда.
– Пока еще нет, – сказал наконец он.
– Так ты… ты пришел нас спасти?
Дипендра печально улыбнулся и медленно, также слегка растягивая слова, сказал:
– Да, я пришел вас спасти…
Он помолчал и, тяжело вздохнув, добавил:
– Ты тоже скоро… родишься богом.
Солдаты стояли все также неподвижно. Не двигались и гуркхи. Горящая смола факела слегка потрескивала и иногда жужжащими каплями падала на пол. Огонь отражался в бесстрастных глазах палача. Лиза отняла голову от подушки и медленно села, прижалась щекой к руке Вика.
– Пора, – сурово приказал солдатам Дипендра, становясь рядом с Виком.
Палач подошел, и надел им обоим, на шею, тонкие черные ленточки.
38
Глубоко вниз пускает свои каудексы-стебли мандрагора. Ядовиты ее плоды. Но в темных слепых глубинах скрыт ее магический корень. И ты, читатель, будь осторожен, вырывая его из земли. По преданию извлекаемая мандрагора издает душераздирающие крики, сводящие людей с ума. Чтобы избежать безумия, посвященные чертят мечом вокруг растения три круга, а потом осторожно привязывают его верхушку к хвосту собаки. И только тогда, протрубив три раза в рог и глядя на запад, сильно бьют собаку шестом, чтобы та выдернула корень из земли. Так посвященные ризотомисты избегают безумия и смерти, принося мандрагоре в жертву свою собаку, которая сходит с ума и умирает вместо них. Говорят, что в стародавние времена мандрагоре приносили в жертву людей. Таков неизменный закон жертвоприношений – единственный путь разделить трапезу с богами.
Примечания
1
«Итак ты думаешь, что можешь рассказать о Небесах из Ада…» (англ.)
(обратно)
2
«Драг» – наркотический, «дрэг» – дьявольский (прим. автора).
(обратно)
3
«Ты хотел летать высоко, ты не собирался умирать». (Пинк Флойд, англ.)