Я стукнул его по запястью. Осматривать машину и обыскивать миссию я не дам. Только позволь разок, и о дипломатической почте придётся забыть. Да и не те здесь места, чтобы такие вещи проходили без последствий. Ковбойские здесь места.
Чирикауа резко зашипел, отшагнул и чуть пригнулся, опасно положив руку на нож. И в тот же миг упёрся взглядом в стволы дерринджера Бернадино, который тот наставил ему прямо в лоб, одновременно произнося длинную и злую фразу на итальянском языке. Что ты поделаешь, никак не могу приучить его материться на сермяжном русском.
— Тапила⁈ — уже громче воскликнул солдатик, но старший не обращал на него никакого внимания, искоса поглядывая на Гоблина. Опытный воин сразу понял, откуда может покатиться лавина.
Сомов стоял в двух шагах и демонстративно разминал затёкшие конечности, а потом неожиданно с силой подпрыгнул на месте — джинсовка задралась, обнажая расстёгнутую кобуру «кольта». Затем он ещё раз мотнул руками, ласково улыбнулся и встал со старшим вплотную, что-то пробормотав себе под нос. Он сталкера исходила первобытная энергетика такой силы, что было ясно: при желании он за пару секунд смешает обоих в фарш.
— Хой-ай! — старший апач недовольно покачал тяжёлой головой, в свою очередь, тоже стукнул молодого по руке, а в горле у него что-то гортанно заклокотало. Я не понял, смеётся он или злится, потому что вместо пояснений индеец обратился к юнцу на своём языке, выплёвывая короткие рубленые фразы.
Хм-м, похоже, один я тут стою, слушая бормотание и чужую речь, и не совсем понимая обстановку.
— Куда вы едете? — наконец спросил Тапила, в очередной раз сверкнув на сталкера жёлтыми белками глаз.
— В Батл-Крик, — ответил я с облегчением, глазами показывая Бернадино, чтобы тот наконец-то спрятал пистолет.
— А если я всё-таки обыщу их машину, что будет, Тапила? — на ломаном английском спросил чрезмерно любопытный и неуёмный чирикауа.
— Оу! — недовольно каркнул апач, делая характерный жест со сложным звуковым сопровождением, нечто среднее между кавказским «что такое говоришь, э?» и еврейским «ой, вей!».
Прищурившись, он долго смотрел на Гоблина, цокая языком, потом — на каждого из нас, как будто соображая, что ему дальше делать, и только после этого ответил молодому:
— Надо будить сержанта Джексона!
— Я скажу тебе, что будет, апач, — вся эта идиотия мне уже изрядно надоела, злость поднималась волной. — Вряд ли у тебя это получится, но если случится чудо… Россия отзовёт своего посла для консультаций, а у вашего президента сорвутся три или даже четыре контракта на такую сумму, что тебе не хватит и тысячи жизней, чтобы её отработать. После чего вас выгонят со службы без пенсии, а тебя посадят в тюрьму за грабёж.
Сержант Джексон, прихрамывая, выбрался из палатки сразу, причём настолько бодрый и даже весёлый, что у меня возникло сомнение — спал ли он вообще, или же просто балдел в тени, наслаждаясь мизансценой?
— Что вы тут устроили? Отойдите от машины, разве не видите, что это дипломаты? Я вас помню, мистер! И вот этого молодого человека запомнил, вы приезжали в форт с торговым конвоем. Действительно собираетесь в Батл-Крик? Сейчас это опасно.
— Ничего не попишешь, сержант, государственное дело, — ответил я.
— Что ж, это ваши жизни, мистер Горнаго, но мне надо вас предупредить. У нас война с предателями.
Американцы не любят называть свою войну гражданской. Никто не любит. Все попавшие в такую заваруху народы стараются найти и выпятить в качестве главной причины внешние силы и факторы, скрытую или явную интервенцию, некие чужие интересы и злые помыслы. Война штатов, война с южанами, с северянами, война капиталистов, война «с этими ублюдками»…
Вред государству, находящемуся в состоянии непризнанной гражданской войны, собственно гражданам и их интересам наносит замалчивание или полное отрицание первопричин, цензурирование СМИ, запреты книг и люди, которые всё это делают. Они постоянно множат враньё и общественное заблуждение, препятствуют просвещению, на идеалах которого во многом и сложилась конкретная культура.
В самом словосочетании «гражданская война» всегда есть нечто очень обидное и постыдное, заставляющие людей объяснять и объясняться, как же вы или мы дошли до жизни такой? Почему допустили, довели? Почему не развелись мирно или же не нашли способ сосуществования, о чём вообще думали и на что надеялись? Крайне обидно считать, что половина нации оказалась «подлыми предателями» по отношению к другой, и это обоюдно.