— Зловеще? Покосившийся крест — это грустно, Максим. Это про тоску и oblivion, фатальное забвение. Зловеще — это когда из-под креста торчит бедренная кость. Или… — Она резко наклонилась вперед, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. — Или когда крест вдруг падает и бац! Придавливает героя! А вот череп — это всегда хорошо, читатель такое любит, — со знанием дела добавила она. — Но прекращай шептаться с ветрами!
— Заметано! — согласился я. — В следующей главе обязательно добавлю падающий крест и ещё один черепок, уже кричащий. Жги дальше.
Критика продолжалась. Диалог наш в форме словесной дуэли был построен на контрасте: едкая ирония Екатерины маскировала её скрытый интерес к тексту — я это чувствовал, — а мои сдержанные и, конечно же, блистательные ответы выдавали уважение к начальнице и страсть к творчеству.
«…Одиночка-золотоискатель стоял на крутом берегу, его сердце колотилось в груди, как будто предчувствуя надвигающуюся угрозу… Он, конечно, знал: здесь, в ущелье Веселого Духа, поиски золота могут обернуться поисками самого себя — и не всегда удачными. Но чтобы так… Старатель бросил сломанную лопату в русло, и она с глухим шлепком ушла под воду, оставив его с пустыми руками и в полной растерянности. Взгляд человека метался по горным склонам — они казались ему живыми, готовыми поглотить его в своих недрах… Господи, вот оно! Издалека к нему приближалось нечто таинственное, вода в ручье вдруг начала бурлить кипятком, на поверхности появились маленькие злые волны. Ощущение страха окутывало человека с каждой секундой всё сильнее: он понимал, что это не просто игра воображения! Что-то древнее и ужасное пробуждалось в этих местах, и одиночка оказался заперт между реальностью и чем-то потусторонним»
Селезнёва почесала нас:
— Сердце колотится — это банально, Горнаго. Пусть у него, скажем, ну… — Русалка задумалась, накручивая прядь волос вокруг пальца. — Пусть он почувствует, как земля… холодеет под ногами! Вот прямо холодеет!
— Через сапоги?
— Или услышит, как ветер повторяет его имя.
Я усмехнулся:
— Ветер? Но ты же только что высмеяла «шепчущий ветер».
— Шепчущий — да! — тут же выкрутилась Екатерина свет Матвеевна. — А вот ветер, зовущий тебя по имени — уже страшно! И вот ещё что… «Издалека к нему приближалось нечто таинственное…».
Тут она замолчала, перечитав строку дважды. Потом медленно подняла глаза, и в них отразился неожиданный интерес.
— «Нечто таинственное». И это всё? — уточнила она.
— Пока да, — пожал я плечами. — Думаю, описать феномен в следующей главе.
— Ошибка! — перебила меня Селезнёва. — Тайна должна остаться тайной. Пусть читатель сам гадает — монстр это, призрак, или просто голодный пещерник.
«…Собравшись с силами, он сделал шаг назад, но его ноги словно приросли к земле. Трахома, что это⁈ Ужас охватил одинокого старателя, когда из-за поворота реки показалась тень — нечто огромное и зловещее двигалось прямо по ручью!»
— Что⁈ Горнаго, ты совсем сдурел? Какая такая «трахома»! Ну, ты даёшь… Что ещё за «трахома» в литературном тексте⁈ Что это за деконструкция романтики саспиенса с подменой её низкопробным шансоном?
— Где? — заволновался я, привставая и пытаясь вырвать из её рук драгоценную тетрадь.
— Смотри!
— Блин, действительно… Как-то машинально вышло, я исправлю!
— Да уж постарайся!
Она закрыла и положила на стол тетрадь и откинулась на спинку скамьи.
— Знаешь, что я тебе скажу? В целом, неплохо, коллега. Для начала. Но герою не хватает какой-нибудь слабости. Слабости не хватает, понимаешь? Пусть он, ну, не знаю… например, боится бегущей воды. Или комаров! Или вспоминает умершую жену. Чтоб мы ему сочувствовали, а не зевали, перелистывая страницы.
— Это точно, иную графоманию читать невозможно.
Не обращая внимания на мою скромную ремарку, дипломатическая филологиня азартно продолжила:
— Основные приметы созданной тобой фантастической яви, а если точней — антикоммунальной постап-реальности романа, это сочетание унылого аутдора ради презренных денег с абсурдными импровизациями наивных местечковых легенд, тотальной предсказуемости жизни за периметром поселения с внезапными сбоями механики всего конструкта. Технологическая культура общества в романе находится, как очевидно, в стагнации, зато процветает полевая метафизика. Хорошо подана ветхость и примитивная механистичность предметного окружения, как внешнее проявление начал строительства этого наскоро сколоченного людьми и подкрашенного мистикой мира. И предельная ритуализация человеческого общения с регламентацией поведения при кажущейся свободе — отличный прием!