Моя стезя — лесные грунтовки, далёкие и забытые богом углы — я привык к мраку. Но даже в самых глухих медвежьих углах я не испытывал столь всепоглощающего, гнетущего чувства Waldeinsamkeit — лесного одиночества, что граничит с безумием.
А началось всё с той записки.
С пожелтевшего клочка бумаги, найденного в пыльных недрах старого шкафа голландской работы в лачужке на берегу Шпрее, которую недавно приобрёл мой приятель из Берлина.
Два слова, начертанные выцветшими чернилами на немецком: «Es ist hier».
Оно здесь.
Поначалу воображение, отравленное меркантильностью нашего века, сулило клад с золотыми монетами, спрятанный под половицами. Но чужие сокровища манили мало — они принадлежали хозяину. Затем я почуял иное. Что «оно» из записки есть нечто таинственное, сокрытое где-то близко. В общем, меня потянуло в тайгу магнитом тёмного любопытства, зовом неизведанного, что во сне манил в угрюмую, непроглядную чащу к западу от жилища.
Чем дольше я размышлял над всем этим, сидя в лодке или стоя в высоких резиновых сапогах по колено в ледяной воде со спиннингом в руках, тем сильнее овладевало мной стойкое, параноидальное ощущение наблюдения со стороны. Словно сам древний германский лес, эта первозданная, молчаливая сила нордических саг, следила за каждым моим движением с немым, затаённым предостережением, словно йотун из древней легенды.
Целая неделя вольной жизни на этом диком берегу!
На воде я дышал полной грудью, но стоило лишь шагнуть под сень высокого хвойного купола, как лёгкость сменялась гнётом. Бурелом возле осыпающегося берега, непроходимый и злобный, рвал одежду, ранил колени, исцарапывал кожу. Чавкающая трясина возле утиного озерца жадно тянула за сапоги, грозя поглотить навеки.
Следы зверей встречались редко — будто сама природа отринула это место, чуя неладное.
Вековая тайга вставала передо мной сплошной, однообразной, мрачной стеной, как творение какого-то безумного бога. Порой в голову закрадывалась едкая мысль: записка эта — всего лишь чья-то злая шутка, бред сумасшедшего, и я понапрасну трачу нервы, пытаясь разгадать ребус, достойный пера Лавкрафта.
Но какая-то упрямая, чёртова жилка в характере не позволяла мне просто так отступить, бросить загадку и бежать с поджатым хвостом обратно в цивилизацию — в шумный, но слепой Берлин, не ведающий, что происходит за его каменными стенами.
И вот однажды, бродя неподалёку от избы в вечерний час, когда солнце, клонясь к закату, проливало сквозь сплетение ветвей косые, кровавые лучи, я увидел… свет. Слабый, мерцающий, он плясал в тёмно-зелёном мраке, но для моего взгляда был ярок и набирал силу, как курсовой прожектор приближающегося тепловоза.
Сердце вдруг забилось в бешеном, рваном ритме, эмоции вспыхнули, словно газовая плита под спичкой. Превозмогая леденящий страх и гнетущую неуверенность, я, дурак, дослал патров с картечью в патронник и, выставив вперёд ствол своей «Бенелли», поплёлся на этот огонь, старательно пытаясь убедить себя: «Мираж… Блуждающие огни…». Как бы не так.
Неожиданно свет начал затухать. Я выбрался на небольшую поляну — редкость в тех девственных лесах. Чёрт возьми, я клянусь — её не было здесь прежде! Эта прогалина не значилась ни на кроках приятеля, ни на картах моей памяти. Я же здесь вроде бы всё обходил!
И тут на поляну обрушился туман — густой, внезапный, неестественный, будто из-под земли выдохнуло ледяной пар преисподней. Видимость упала до нуля. Воздух застыл, стало нечем дышать, грудь сдавило свинцовыми тисками. Сделал несколько шагов вперёд — пожухлая трава шелестела под сапогами, словно предсмертный хрип, нехорошие мысли визжали в голове какофонией безумия, руки предательски дрожали, заставляя ствол выписывать предательские восьмёрки. Я отступил, прислонился к шершавому стволу сосны и замер в ожидании, пытаясь унять панику. Мне бы бежать, дураку, но что-то удерживало, тянуло вперёд, как в гибельное магнитное поле, навстречу Unheimliche — жуткому и незнакомому.
Когда же туман рассеялся с той же зловещей быстротой, в центре поляны проступило нечто. Не избушка, не землянка, а некое логово, слепленное из корявых, живых ещё веток ивы и обмазанное береговой глиной, похожее на гнездо или капище. Рядом горел костёр, который никак не мог быть источником таинственного огня. Крышу балагана составляли старые, запёкшиеся грязью шкуры. В воздухе висел омерзительный, сладковато-приторный смрад, пахнущий тлением и подгнившим папоротником. Меня чуть не вырвало от отвращения и древнего, животного ужаса.