У Марфы Григорьевны не было иллюзий относительно идеологического тумана. Она имела возможность сравнить качество жизни в Союзе и в тех странах, где служил ее супруг. В ФРГ, США и даже в Венгрии. Сравнение было не в пользу родины — во всяком случае, в той части, которая касалась быта и потребления. Но этот деликатный вопрос Марфа Григорьевна не обсуждала ни с кем, даже с мужем.
Инструментом под названием «женсовет» она пользовалась умело, с удовольствием и всегда — в интересах Юрия Антоновича. Жены дипломатов, наученные примером своих неудачливых коллег, которым не без участия Ледниковой пришлось досрочно покинуть капиталистический рай, старались любой ценой избегать конфликтов с грозной дамой. Именно поэтому, когда она выбирала очередную жертву, никто не решался перечить. Посольские леди отлично усвоили принцип: каждый умирает поодиночке.
— Слушай, Марфа, а ты свои бигуди вообще когда-нибудь снимаешь? — раздраженно спросил муж.
— Что значит «когда-нибудь»? — искренне удивилась она.
— Ну, утром ухожу — ты в них, прихожу вечером — опять в них. Ерунда какая-то.
— Да?.. Как-то не задумывалась об этом, — ответила она, машинально потрогав голову. — А что конкретно тебе не нравится?
— Да, понимаешь… забыл уже, как ты выглядишь без этой брони.
— Юрочка, а ты ничего не перепутал? — она уставилась на него своими светло-желтыми глазами навыкате.
— Ну что ты, дорогая, пошутил я, — Ледников пошел на попятную, примирительно погладив ее по плечу.
— В следующий раз думай, прежде чем шутить, — она медленно развернулась и с гордо выпрямленной спиной покинула кухню.
Ледников открыл холодильник. Возможно, он бы нашел в себе силы, чтобы поразмышлять о жизни, но ему страшно хотелось есть, если быть честным, у него сводило желудок от голода. Но внутри не было ничего, чем можно было бы заморить червячка. Какой-то мутный кисель — Юрий Антонович понюхал его и брезгливо вернул банку на место, — кочан усталой капусты, вчерашние макароны, показавшиеся ему безжизненно синими, картофель, две луковицы и пачка муки. Он заглянул в стоявшую на холодильнике хлебницу, но и она оказалась пуста. Из спальни тем временем доносились фразы из будущего доклада Марфы Григорьевны. «Хорошо, хоть сын в Союзе,» — с горечью подумал он.
Игорь Прокопьевич Кузнецов раздумывал над незавидной перспективой, ожидавшей Зотова. В лице молодого референта терять посольству было особенно нечего. Сергей Петрович еще мало что умел и после завершения высокого визита мог быть легко заменен любым другим сотрудником. Но с подачи советника Басова Кузнецов уже согласился втянуть парня в посольские игры. И теперь, после того как Басов привлек на свою сторону дядю будущей жертвы женсовета — Степана Яковлевича Дамбицкого, уходить в кусты было не с руки.
Резидент понимал: товарищ Дамбицкий, наравне с Леонидом Ильичом, — одно из самых заинтересованных в СССР лиц в подписании соглашения с ФРГ. Но отзыв племянника в Союз он воспримет как личное оскорбление. Нужно было что-то срочно что-то предпринять, чтобы остановить эту ледниковскую провокацию.
Игорь Прокопьевич не хотел применять «тяжелую артиллерию», поэтому решил для начала переговорить с Серафимой Павловной Царевой. Он достал из шкафа упаковку кофейных зерен, привезенную коллегой прямо из Бразилии, и направился в приемную Истомина.
Серафима Павловна долго охала и ахала, искренне выражая свою благодарность за такой ценный подарок. Кузнецов знал: она не притворяется. Царева ценила все, что способствовало раскрытию ее таланта к приготовлению лучшего кофе в Бонне. Она не просто понимала, зачем пришел Кузнецов, — она ждала его гораздо раньше. Но, очевидно, чехарда перед приездом Генсека вносила коррективы и в его расписание.
— Что, Игорь Прокопьевич, хотите спасти референта Зотова? — спросила она в лоб.
— Да как-то не с руки, не ко времени сейчас вся эта мышиная возня, — честно признался он.
— Согласна.
— Чем он там не угодил нашей «инквизиции»?
— Да все как обычно! Одевается слишком модно, клеши шире допустимого, волосы длиннее, чем у Ледникова, музыку слушает иностранную…
— Ну так Зыкину по здешнему радио никто и не крутит, — хмыкнул Кузнецов.
— Не крутит. Но вы же понимаете! Кого это волнует, если по правде⁈ Кто будет разбираться⁈ — Серафима Павловна пристально посмотрела Кузнецову в глаза.
— Погорячился. Признаю, — Игорь Прокопьевич понял, на что намекает собеседница. — И что, совсем ничего нельзя сделать?