— Доктору Розену, конечно! — врач скорой кивнул.
— Благодарю вас! — холодно бросила Альбина.
На этом спор прекратился. Евгений Борисович внимательно смотрел на присутствующих. Немцы аккуратно собрали свое переносное реанимационное оборудование и вежливо попрощались с посольскими, напоследок еще раз предупредив об опасностях, которые таит в себе такое легкомысленное отношение к здоровью, посоветовали провести выходные дома, избегая любой физической нагрузки. Ничего жареного, острого, соленого.
Отказ от госпитализации не был сюрпризом для них. Советские дипломаты и представители других профессий предпочитали лечиться на родине. Существовало в их кругах такое неписаное, но неукоснительно соблюдаемое правило. Было ли это связано с недоверием к иностранной медицине или с недоверием к капиталистическому обществу в целом, но подобная практика действовала повсеместно — даже в странах Варшавского договора. Там, впрочем, было полегче. Поскольку на территории государств социалистического блока находились военные базы СССР, там работали и отечественные госпитали, в которых, кроме военнослужащих, обслуживались советские специалисты и сотрудники загранучреждений.
Стрелец осторожно приподнялся с кабинетного дивана и еще раз внимательно осмотрел комнату. Интерьер показался ему в высшей степени консервативным. Такую обстановку любил его знаменитый прадед. Но когда это было! На стене висела карта мира и портрет генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.
Евгений сделал несколько шагов по направлению к массивному письменному столу из дуба, неуклюже оперся о зеленую кожаную столешницу. Она приятно холодила ладони. Кресло, обтянутое такой же изумрудной кожей с массивными пуговицами — неотъемлемым элементом отделки «капитон», — как будто приглашало его занять рабочее место. В глаза бросилась старомодная настольная лампа с абажуром из зеленого стекла. Он посмотрел на перекидной календарь — «4 апреля 1973 года».
«Что за чертовщина?» — задал вопрос самому себе Евгений Борисович Стрелец. Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать увиденное. «4 апреля 1973 года». Вот это да! Он отчаянно попытался вынырнуть из этого дурацкого сновидения, но ничего не выходило.
С фотографии, обрамленной несколько не соответствующей общей концепции кабинета легкомысленной серебряной рамкой в стиле ар деко, самоуверенно улыбалась Альбина Арсеньевна. Рядом с ней стоял незнакомый высокий мужчина лет сорока, держа на руках белокурую девочку — такую же светленькую, как и сама госпожа Басова. Одной рукой она крепко обнимала мужчину за шею, другой — махала невидимому фотографу. На заднем фоне он увидел фрагмент Кремля.
Евгений поднял голову, с отражения на стеклянной створке книжного шкафа на него смотрел мужик с фотографии. Правда, сейчас он выглядел не таким лощеным, даже изможденным: глаза запали, черты лица обострились, волосы взъерошены, но это явно был он. Стрелец на автопилоте дотронулся до уха. Эту привычку Женя приобрел в детстве, когда неосторожно схватился за горячий чайник. Тогда бабушка посоветовала подержаться за мочку, уверяя, что боль пройдет, как будто ее и не было. Он не помнил, чтобы этот совет действительно помог, но с тех самых пор, сталкиваясь со сложностями, всегда воспроизводил этот жест. Отраженный в стекле человек повторил движение за ним. Евгений схватил себя за нос. Незнакомец сделал то же самое.
— Твою дивизию, — не сдержался Стрелец и больно ущипнул себя за щеку.
— Константин Иванович, все-таки вас что-то беспокоит? — Маргарита Сергеевна Берсенева пристально наблюдала за советником по политическим вопросам.
— Маргарита Сергеевна, — обратился он к посольской докторше, указывая на тяжелую хрустальную пепельницу, переполненную окурками, — мне очень неловко, но не могли бы вы вынести это безобразие… И откройте, пожалуйста, дверь! Попробуем сделать сквозняк.
— Да, конечно, — Берсенева с удивлением взглянула на дипломата. Чего-чего, а такого поворота она точно не ожидала. Басов, как, впрочем, и все его коллеги, был заядлым курильщиком.
В посольстве курили все. К этому располагали не только мода и привычки, но и тот обширный выбор, который предлагали ценителям немецкие табачные лавки. Берсенева вспомнила, как сама закурила свою первую сигарету «Marlboro». Запах хорошего табака всегда напоминал ей о счастливом детстве, где все еще были живы, о родителях, о деде, от усов которого всегда пахло куревом. Аромат сигарет в подсознании Маргариты Сергеевны был неразрывно связан с домом, с уютом, с уверенностью в том, что папа ее всегда защитит.