— Юрий Антонович, если бы не мое уважение к вашему профессионализму и тому вкладу, который вы вносите в наше общее дело, вы бы уже распаковывали чемоданы в Москве.
— Алексей Федорович, моя жена ни в чем не виновата!
— Значит так, ваша жена, сначала превратила женсовет в подобие «аутодафе». Вместо своих непосредственных обязанностей — организации досуга и общественной жизни сотрудников и членов их семей — она занялась бессмысленными разборками. У кого юбка короче, у кого губы ярче… Почему коллеги здороваются с иностранцами, почему читают немецкие газеты и смотрят местное ТВ? Кстати, о чтении! Как вам Солженицын, понравился? Что именно вам понравилось особенно? Поделитесь?
— Какой Солженицын? Это фотомонтаж.
— Напишите жалобу в министерство, а лучше — прямо товарищу Суслову, — отрезал Истомин.
— Кузнецов не имел права следить за моей женой.
— Дорогой Юрий Антонович, во-первых, Кузнецов за ней не следил, насколько мне известно. Во-вторых, результат налицо. Вашу «святейшую» супругу застали в тот самый момент, когда она расплачивалась за томик запрещенного в СССР автора. Для этого вы привезли ее в ФРГ? Решили заполнить пробелы в образовании?
— Как вы смеете? — сорвался на визг Ледников.
— Это вы как смеете? Вы претендуете на работу непосредственно с Леонидом Ильичом, а по ночам читаете запрещенную литературу?
— Я не читал… — Ледников понял, что решение уже принято, и оно даже хуже, чем банальная высылка в Союз.
— Значит, так. Я отстраняю вас от прямого участия в переговорах, займетесь анализом и отчетами. И чтобы больше ни одной служебной записки в Москву через мою голову! В противном случае мы с вами расстанемся по-другому. И супруге вашей передайте: пусть объявляет досрочные выборы председателя женсовета. По состоянию здоровья. Понятно?
— Разве у меня есть выбор?
— Выбор всегда есть, но он вам не понравится. Можете отправиться на родину прямо сейчас. Можете воспользоваться моим предложением. Так что будете делать?
— Работать, — буркнул Ледников.
Ледников, если бы мог, хлопнул бы дверью. Но сегодня удача была не на его стороне. От кого, от кого, а от Марфы он не ожидал такого подвоха. Он так и не понял, какой черт дернул жену за руку, зачем она купила томик этого гадкого писаки? Ведь в Москве она ничего крамольнее Чехова не читала, в театрах предпочитала проверенную временем классику. Даже «Семнадцать мгновений весны» вызывали у нее подозрения в нелояльности. А тут Солженицын! В то, что она не разобрала фамилию автора и вместо Соловьева купила Солженицына, он не верил. Ледников вообще начал сомневаться в том, что хорошо знает свою супругу.
Разговор, состоявшийся между ними после того злосчастного заседания, на котором ей вручили конверт с чертовой фотографией, вышел каким-то странным. Марфа настаивала на том, что всю свою жизнь положила на алтарь его карьеры. Он говорил, что к моменту их знакомства, уже был состоявшимся дипломатом и не нуждался в ее жертвах. Она шипела, что могла бы уже руководить всем советским комсомолом, а не стоять ради него у плиты, чтобы не убежала манная каша. Он отвечал, что ненавидит манку, что с удовольствием ел бы по утрам омлет с беконом. Она парировала, что выходила замуж не для того, чтобы стать вдовой в пятьдесят лет, поэтому никакого бекона ему не видать. Он требовал, чтобы она выкинула свои бигуди. Она советовала ему попридержать самомнение. Словом, они эмоционально припомнили друг другу все, в том числе жизнь каждого до брака, а вот по сути случившегося с ней ЧП Марфа так толком ничего и не сообщила.
«Кстати, — мелькнула мысль в его голове, — а где сейчас эта книжка?»
Грешным делом он подумал даже, что его собственная жена — шпионка, а Солженицын — это контейнер для связи. Но тут же обвинил себя в конспирологии. Если за ней следил не Кузнецов, то кто? BND? MI-6? А, может, американцы? А вдруг и те и другие? Но тогда, у нее точно двойное дно.
О том, что Марфа Григорьевна всю свою жизнь попросту обманывала его и окружающих, изображая ревностную поборницу социалистической морали, Ледников и помыслить не смел. Но и списать все на то, что его жена дура, тоже не получалось. Аналитический ум Юрия Антоновича, столкнувшись с предательством внутри семьи, внезапно дал сбой. В данный момент его куда больше беспокоило другое. Если подобного рода подозрения пришли в голову ему, то кто сказал, что они не придут в голову Кузнецову? Тогда беседа с послом покажется легкой разминкой.
Серафима Павловна искренне сожалела, что не могла присутствовать во время беседы между послом и советником-посланником. Как и все в дипмиссии, она прекрасно знала, зачем Истомин вызвал подчиненного на ковер. Увидеть расправу над этим высокомерным «индюком» и его спесивой «гусыней» хотели бы многие, и она в том числе.