Бритта Линднер ненавидела себя с тех самых пор, когда увидела Курта лежащим на разделительной полосе с железным шипом в груди. Поспешному бегству предшествовали несколько тяжелых бесед с офицерами госбезопасности. Ее дорого мальчика, любимого брата — единственного из семьи, кто, кроме нее, уцелел в войну, — взяли на распространении самиздата. Выбор был прост: либо она соглашается на предложение штази, либо брата привлекают к ответственности. Лет на десять, если повезет.
В ее окружении не нашлось ни одного человека, способного дать дельный совет, — полагаться приходилось только на себя. А внутри поселился страх. Холодный, липкий, доводящий до настоящего удушья. Независимо от того, бодрствовала она или закрывала глаза, пытаясь уснуть, перед мысленным взором неизменно появлялась умирающая мать. Ей она, семилетняя девочка, когда-то в подвале разбомбленного берлинского особняка поклялась позаботиться о младшем брате.
И вот — не уберегла. Курт попал в беду. На принятие решения ей дали ровно сутки. Бритта чувствовала, как привычный мир рушится навсегда. Разум твердил, что лучше отказаться, но страх за брата упрямо гнал ее в ловушку. Линднер шагнула навстречу судьбе.
Курта выпустили также внезапно, как и задержали. Тут же в его компании как будто случайно появился человек, который быстро зажег парня идей махнуть через Стену. Бритта понимала, что это подставной, но, учитывая взрывной характер младшего, ничего не стала ему говорить. «На Запад так на Запад, — решила для себя артистка. — Главное — вырваться, а там пошлем всех к черту».
В итоге она потеряла все: брата, карьеру, славу, друзей, но так и не обрела свободу. В случае неповиновения кураторы угрожали предать огласке подписанные ею документы о сотрудничестве, что означало бы окончательный крах всей ее жизни. Дальше бежать было некуда. Ей понадобилось достаточно много времени, чтобы осознать: гибель Курта не была случайностью. И в этот момент в ее душе навсегда умерло что-то очень важное.
После нескольких часов ожидания и недолгого перелета самолет Стрельца приземлился в Западном Берлине. Было пасмурно, но пока сухо. У трапа его ждал офицер советской Военной комендатуры. В силу послевоенных договоренностей представители Военной комендатуры могли беспрепятственно передвигаться по всем секторам города.
— Константин Иванович? — козырнул военный. — Разрешите представиться, майор Богданович… Федор Иванович.
— Басов, — представился Стрелец.
— Опаздываете, советник…
— Против стихии не попрешь. Я уже думал, что сегодня и вовсе не вылетим.
— Не знаю, какая у вас там срочность, но экипажу приказано ждать вас до упора.
— Тогда не будем терять времени! — произнес Стрелец. — Федор Иванович, как долго ехать до аэродрома?
— Часа полтора, если повезет, — хмуро бросил Богданович. — По дороге сюда я заметил подозрительную активность наших товарищей из ГДР. Не по вашу ли душу?
— Возможно, — советник не стал углубляться в детали.
Стрелец предъявил дипломатический паспорт офицеру военной полиции США, который сверял данные прилетевших со списком, заранее присланным из ФРГ. Западный Берлин обладал особым статусом и подчинялся исключительно военным администрациям США, Великобритании и Франции. Подразделения союзников — и только они — осуществляли все виды контроля.
— Господин советник, вам повезло, — приветствовал его американец. — Вы опередили грозовой шторм. Скоро и у нас погодка будет, как в Бонне.
— Действительно, стоит поторопиться, — вежливо ответил ему Стрелец.
До чек-пойнта «Чарли» они добрались за двадцать минут. Американская сторона не имела права проверять советские военные автомобили. Богданович притормозил у заграждения; дежурный зафиксировал номера машины и немедленно поднял шлагбаум. Из американского сектора Волга сразу попала в шлюз-накопитель. Формально контрольные процедуры здесь осуществляли пограничники ГДР, но фактически процесс курировала советская сторона. На этом этапе пассажиров ждал паспортный контроль. Стрелец предъявил паспорт и командировочные удостоверение. Пограничник внимательно изучил документы. В предписании значилось, что советник Басов направляется в Берлин для прохождения лечения.
Сразу на выезде с контрольно-пропускного пункта за ними пристроился серый Вартбург. Эта машина была вершиной восточногерманского автопрома и по внешнему виду представляла собой нечто среднее между Москвичом и Жигулями. Стрельцу, попавшему в семьдесят третий год из первой четверти ХХI века, было совершенно непривычно видеть, как резко изменилась картина за окном их военной Волги. Вместо привычных Мерседесов и БМВ по дорогам двигались пластиковые Трабанты. На десять «Траби», так их ласково называли в ГДР, приходился один Вартбург, обладатель которого чувствовал себя настоящим победителем социального забега.