— Никто не спорит, вопрос только в том, какими методами вы это делаете. Мы ведь можем посмотреть на ситуацию и через призму Закона о государственной тайне, — Гроссман пригрозил ей в открытую. — И поверьте, фройляйн Дорст, после этого ни одно уважающее себя издание не возьмет вас даже пыль со столов вытирать.
— Не надо мне угрожать, — Агнета окончательно пришла в себя.
— С кем вы встречались вчера вечером? — Гроссман резко сменил тему, не дав ей развить протест.
— Ни с кем, — уверенно соврала она.
— Странно. Ваши соседи видели, как вы покидали квартиру около полуночи… в спортивном костюме. Или это были не вы?
— Отчего же? Я!
— Готовитесь к Олимпийским играм?
— Нет, просто… не имею другого времени для спорта, — Агнета постаралась, чтобы ее голос звучал максимально обыденно.
— Ах вот как?.. — представитель BND сделал долгую угрожающую паузу.
— Кто звонил вам вчера вечером?
— Кажется, вы перешли границу, — Агнета постаралась, чтобы ее голос не дрогнул.
— Кто звонил вам вчера вечером из Дворца? — Гроссман проигнорировал ее негодование.
Упоминание дворца Шаумбург — официальной резиденции канцлера Брандта — показалось ей прямым обвинением. Агнета молчала. Гроссман медленно поднялся со стула.
— Фройляйн Дорст, рано или поздно мы выясним, с кем вы встречались, и кто передал вам меморандум. Но тогда это будет уже совсем другой разговор.
— Вы хотите, чтобы в следующем выпуске нашей газеты я подробно написала об этом визите? — она посмотрела агенту BND прямо в глаза. — Так я это сделаю. Можете не сомневаться! И заголовки будут похлеще, чем у Bild.
— Ваше право, — контрразведчик вышел из кабинета, не попрощавшись.
Несмотря на внешнюю браваду, журналистка почувствовала себя неуютно. Сомнения, которые появились у нее чуть раньше, стали одолевать сильнее. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее статья послужила причиной отставки кабинета. Канцлер Брандт был незаурядным политиком — он искренне нравился миллионам немцев, в том числе и ей самой.
Агнета вспомнила, что почувствовала, когда Вилли Брандт преклонил колени перед памятником героям Варшавского гетто. В тот декабрьский день семидесятого года этот жест одобрили далеко не все, но лично для нее и для ее друзей это стало отправным пунктом. Именно тогда у молодого поколения ФРГ появилась твердая уверенность: страна сможет преодолеть тяжелейшее наследие нацистских преступлений и в одно прекрасное утро проснется по-настоящему обновленной.
И вот сейчас она невольно стала человеком, из-за действий которого зашаталось кресло под народным канцлером. Агнета настолько погрузилась в самокопание, что не сразу осознала: на столе разрывался телефон. Девушка подняла ставшую тяжелой трубку.
— Здравствуй, Агнета! Как это — проснуться знаменитой? — на том конце провода раздался знакомый, чуть хриповатый голос ее учителя, Фридриха Нойера.
Нойер был писателем, журналистом и философом. Многие в Западной Германии без преувеличения называли его совестью военного поколения. Его мнение в интеллектуальных кругах весило больше, чем заявления половины кабинета министров.
— Добрый день, — ответила она, понимая, то, что она услышит дальше, ничего не оставит от ее мимолетного триумфа.
— Хотел поинтересоваться… Стоило оно того?
— Почему вы спрашиваете? — осторожно отозвалась она, сильнее сжимая трубку.
— Агнета, ты ведь умная… очень умная девочка. Не поверю, что, вступая на тонкий лед, ты не просчитала последствий, — вздохнул он.
— Если честно, — она на мгновение замолчала, — все произошло так быстро, что у меня не было времени на раздумья. Да и условием источника была срочность.
— Вот как⁈ — в трубке послышался короткий смешок.
— Да, в противном случае он грозился отдать сенсацию конкурентам.
— Эх, Агнета… Может, ты свое счастье упустила?
— Какое счастье? — спросила она. Из-за этого разговора Агнета настолько расстроилась, что стала воспринимать происходящее с некоторой задержкой.
— Счастье не фигурировать в этой грязной истории, — тихо произнес Нойер.
— Фридрих, но ты же сам всегда учил нас, что свобода слова… — Агнета замолчала от ощущения его правоты.
— Неужели ты не понимаешь, что тебя просто использовали? — грустно спросил он.