Немецкий канцлер в компании Эгона Бара тоже смотрел новости из Польши. Пышность, с которой поляки принимали советского лидера, претила сдержанной манере и характеру Брандта, но он счел увиденное крайне важным и полезным.
— Надо повторить! — внезапно прервал молчание Брандт, прикуривая очередную сигарету.
— Что повторить? — не понял Бар.
— Вот этот вот фестиваль, — канцлер кивнул на экран телевизора. — Мы должны встретить Брежнева не хуже, чем поляки.
— Но зачем нам эта показуха, — недоумевал федеральный министр по особым поручениям.
— Ты не понимаешь, — мягко возразил Брандт. — Так мы покажем, что устремления простых людей и на Западе, и на Востоке одинаковы: все хотят мира и ради этого готовы на взаимные уступки. У Брежнева должно сложиться ощущение, что он просто не имеет права обмануть ожидания этих людей.
— Вилли, это будет чертовски нелегко, если вообще возможно, — покачал головой Бар. — Как ты себе это представляешь? А пресса? Журналисты и так сорвались с катушек из-за этого чертова меморандума.
— Значит, надо их переиграть. В конце концов, попробуй договориться с профсоюзами, пусть выведут рабочих на улицы. И вот еще что… Леня обожает автомобили и скорость. Надо приготовить ему достойный подарок.
— Фольксваген? — иронично приподнял бровь Бар.
— Трабант! Эгон, не мелочись! Конечно, Мерседес!
— А как же пролетарская скромность?
— Это совсем о другом, — отмахнулся Брандт. — Мы подарим ему вещь, которая на простом и понятном ему языке продемонстрирует все преимущества капиталистической экономики.
— Я смотрю, ставки растут.
— Ставки все те же, Эгон. Обстоятельства просто оказались слишком переменчивыми. Постарайся обставить все так, чтобы он не смог уехать, ничего не подписав. И узнай у Истомина, какой цвет больше всего нравится Генсеку.
— Я тут подумал, — тихо рассмеялся Бар, — а что он подарит тебе в ответ? И какой вой по этому поводу поднимет оппозиция?
— Если саммит завершится успехом, этот кризис мы точно переживем, — уверенно заявил Брандт.
Ганс Вульке опоздал к началу новостей, но и увиденного хватило, чтобы вызвать у него приступ ярости. «И что за люди такие! — с досадой подумал он. — Клялись, что донесут до Брежнева свои опасения по поводу советско-немецкого сближения, а сами уложили Варшаву к его ногам и устроили целое шоу. Не хватило только масок и переодеваний». Советник чувствовал, что ГДР осталась один на один со своими сомнениями и мрачными перспективами, и от этого осознания на душе становилось совсем паршиво.
Встречаясь ранее с советским дипломатом Басовым, он практически в открытую намекал тому на существование «крота» в окружении Вилли Брандта, но русские почему-то до сих пор никак не отреагировали. Представить, что они настолько глупы, Вульке не мог. Он слишком хорошо знал этих людей, их изобретательный ум и воспитанную поколениями подозрительность. Сам Вульке не имел прямого отношения к разведке, но время от времени оказывал деликатные услуги Министерству государственной безопасности ГДР, а потому прекрасно понимал, как именно штази ведет свои дела.
Когда в прессе появился меморандум Шмидта, Вульке сначала обрадовался. Он был уверен, что секретный документ слил именно их агент, и рассчитывал, что со дня на день шпиона раскроют. На этом блистательная карьера Вилли Брандта и его кабинета бесславно закончилась бы, а вместе с ней ушли бы в прошлое и пресловутая разрядка, и все заигрывания с идеологическим врагом. Однако время шло, а громкого разоблачения так и не происходило.
Молчали советские, молчали и представители Федеративной Республики. Ему хотелось бы верить, что это затишье перед бурей, но по законам жанра все мыслимые сроки уже миновали. «Неужели ничего нельзя сделать? Или я неверно понял стратегический расклад?» — недоумевал он. Пожалуй, впервые в жизни Ганс Вульке не знал, как быть дальше.
Тем временем оператор крупным планом показывал лицо до крайности довольного Герека. Только что умиротворенный Леонид Ильич вручил ему Орден Ленина.
— Кажется, мы про… потеряли страну, — тихо произнес Вульке.
Он подошел к телевизору и раздраженно щелкнул переключателем. Как назло, по всем каналам крутили одни и те же новости. На экране мелькали счастливые лица людей, которых в этот момент он хотел видеть меньше всего.