— Знаешь, какую интересную историю мне рассказали в Академии наук? — вкрадчиво продолжил Брежнев.
Собеседник на всякий случай промолчал.
— Так вот, наши орнитологи выяснили, что молодые берлинские соколы повадились охотиться в Федеративную Республику, прямо в Бонн. Не слышал? Не докладывали? Ну да ладно… Дикие птицы, что с них взять!
Хонеккер едва заметно переглянулся с Вольфом. По спине шефа немецкой разведки пробежал холодок. Он мгновенно понял, на что намекает советский Генсек.
— Мы… мы обязательно обратим внимание на этот вопрос, Леонид Ильич, — тихо ответил Хонеккер.
— Вот-вот, Эрих, непременно займись орнитологией. Интересная, знаешь ли, наука, — кровожадно усмехнулся Брежнев.
Нойер ждал Стрельца в небольшом кафе на окраине Бад-Годесберга. Советник не любил опаздывать с тех самых пор, когда его любимый учитель математики Григорий Борисович Гольдштейн навсегда отбил у него эту охоту. Григорий Борисович объяснил преимущества пунктуальности без крика и назидательных монологов. Он сделал это тонко — так же, как обычно раскрывал перед учениками суть самых сложных формул. «Стрелец, ты разве не слышал? Точность — вежливость королей». С того самого дня часть мозга, которая отвечала в его голове за способность к необязательности, будто выключилась. Но сегодня всё шло против правил. Ноги не слушались, и советский дипломат искал любую причину отложить, а еще лучше — вовсе избежать этой встречи.
Выбор, перед которым Стрельцу предстояло поставить Нойера, и те десятки тысяч людей, от чьего имени выступал журналист, был по-настоящему жестоким. Стрелец всей душой не хотел иметь к этому отношения. Что бы ни говорил Кузнецов об освобождении от персональной ответственности за судьбу этих несчастных немцев, от себя не убежишь. Замолчать петицию значило лишить подписантов последнего шанса быть услышанными. Передать ее на самый верх — гарантированно обречь людей на репрессии. И даже понимая, что окончательное решение примет не он и даже не Нойер, советник чувствовал себя соучастником чудовищной драмы.
— Я думал, ты уже не придешь, — глядя в глаза дипломату, произнес Нойер. — Не решишься…
— Если быть честным, я бы дорого заплатил, чтобы этого разговора не было, — признался Стрелец. — Но не потому, что испугался за себя. Мне страшно за этих людей, — он постучал ладонью по конверту с петицией.
— Почему? — спросил журналист.
— Я прозондировал этот вопрос по своим каналам, — тихо, но отчетливо произнес Стрелец. — Тебе просили передать: мы можем вручить эту петицию Леониду Ильичу, и это будет иметь эффект, но не тот, на который ты рассчитываешь, и не для всех. Даже если предположить положительный исход — а момент сейчас действительно удачный, — организаторы этого комитета и их семьи, безусловно, пострадают. Ты сам прекрасно знаешь, как работает система.
— Интересный ты человек, Костя, — медленно произнес Нойер. — Они и так страдают. То, что во время войны у них забрали землю, — это по крайней мере понятно. Германия напала на Советский Союз, а не наоборот. Но то, что их лишили права вернуться, восстановить свою привычную жизнь, — вот это действительно трагедия.
— Ты полагаешь, они исчерпали все аргументы внутри страны?
— Пойми, это простые люди, которые веками добывали свой хлеб в поте лица, — Нойер посмотрел на свой бокал с пивом. — Трудолюбие и верность традиции — вот что стоит за их намерением. При всем желании остаться русскими немцами, они прекрасно понимают: еще несколько поколений в подобном режиме, и от их культуры не останется ничего, кроме воспоминаний.
— В таком случае нужно действовать иначе, — Стрелец откинулся на спинку стула.
— Объясни, — попросил Нойер.
— Инициатива не должна исходить от Леонида Ильича.
— А от кого она у вас еще может исходить? — искренне не понял немец.
— Фридрих, ты недооцениваешь сложность советской системы.
— Вполне возможно. Давно я у вас не был, — усмехнулся он.
— Если Генсек поставит этот вопрос на Политбюро, ему предъявят серьезные контраргументы, — Стрелец сделал глоток пива.
— Например?
— Например, еврейская эмиграция. Или Прибалтика. На Западе она ведь до сих пор находится в статусе оккупированной территории. В Кремле всерьез опасаются: если один раз приоткрыть эту дверь, обратно ее уже не захлопнешь. Страну начнет лихорадить. Тактически Леонид Ильич должен действовать в положении арбитра. Тогда можно будет на что-то рассчитывать.