— Ну что вы, не стоит…
— Стоит, еще как стоит, — Фурцева была женщиной проницательной и с лету ловила преимущества и недостатки момента. — Теперь не только мы, но и эти сталелитейные короли заинтересованы в прессе! Поздравляю, это серьезный дипломатический успех!
— Несмотря на высокую загруженность, наше посольство старается держать под контролем все до последних мелочей.
— Да бросьте, — резко ответила Фурцева. — Эти мелочи могли стоить мне кресла. Так что теперь я ваша персональная должница.
— Ну что вы, — Стрелец смутился.
— Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму — надо гнать его поганой метлой, а по результату — выходит, что стоило бы наградить, — она громко рассмеялась. — Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это — вы! А этот… — тот еще капризун!
— Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, — советник продолжал упорствовать. — Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.
— Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам — в зачет…
«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» — пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.
«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, — думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. — В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».
Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд — перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.
Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.
— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.
Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.
— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. — Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?
— Мой муж — советник посольства в Бонне, — Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. — Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, — она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.
— Спасибо, — негромко ответил он. — Знаете, работать с Тарковским — это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.