— Ну что вы, — Стрелец смутился.
— Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму — надо гнать его поганой метлой, а по результату — выходит, что стоило бы наградить, — она громко рассмеялась. — Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это — вы! А этот… — тот еще капризун!
— Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, — советник продолжал упорствовать. — Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.
— Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам — в зачет…
«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» — пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.
«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, — думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. — В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».
Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд — перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.
Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.
— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.
Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.
— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. — Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?
— Мой муж — советник посольства в Бонне, — Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. — Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, — она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.
— Спасибо, — негромко ответил он. — Знаете, работать с Тарковским — это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.
— Но лунный грунт мы все-таки привезли, — заметила жена советника, имея в виду советскую экспозицию, посвященную космосу.
— О да, — Банионис оценил ее иронию. — Люди думают, что все самое лучшее далеко и еще не случилось, в то время как может оказаться наоборот. Совсем наоборот.
— Да, именно так, — Альбина завороженно слушала актера. — Сцена в финале, где ваш Кельвин падает на колени перед отцом… Вы не поверите, я каждый раз плакала. Это ведь возвращение… возвращение после того, как ты заглянул в бездну.
— Вы очень тонко чувствуете, — Банионис уважительно посмотрел на жену советника. — Редко кто говорит со мной об этом. Чиновники от культуры все больше переживали, не слишком ли много в картине мистики и будет ли понятен финал советскому рабочему. Рад, что в нашем посольстве есть такие глубокие люди.
— Спасибо вам за этот разговор, Донатс Юозович. Для меня это самый ценный подарок за все Дни культуры.
Глава 19
ГЛАВА 19
У МАРФЫ ГРИГОРЬЕВНЫ СОЗРЕЛ ПЛАН МЕСТИ
Огромный зал дортмундского «Вестфаленхалле» гудел, как потревоженный улей. Немецкая публика, желавшая своими глазами увидеть, что такое знаменитый русский балет, заполнила партер и ярусы до отказа. Несмотря на высокую цену, все билеты были раскуплены заранее. В воздухе смешивались ароматы дорогого парфюма, табачного дыма из фойе и легкий шорох сотен фестивальных программок.
Стрелец вместе с Альбиной сидели во втором ряду центральной ложи. Спереди, чуть левее Екатерина Алексеевна Фурцева в элегантном темно-синем костюме с ниткой первоклассного жемчуга на шее благосклонно кивала немецким чиновникам и организаторам гастролей. Рядом с ней — посол Истомин с супругой. Время от времени он обращался к министру. О чем они говорили, Стрелец уловить не смог. Серафима Павловна Царева, расположившаяся позади них, сохраняла на лице выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. Дортмундский кризис с питанием артистов был полностью ликвидирован. Если бы в этот момент нашелся желающий спросить у нее, чему она радуется больше: премьере или помощи со стороны концерна Mannesmann, она бы не смогла однозначно ответить на этот вопрос.
Свет погас, зал замер в ожидании. В оркестровой яме взметнулась палочка дирижера, и пространство взорвалось тревожной, предвещающей катастрофу музыкой Родиона Щедрина. Началась «Анна Каренина» — первый балет, в котором Плисецкая выступила еще и в роли хореографа-постановщика. Альбине даже на мгновение показалось, что сейчас на сцену выкатится настоящий поезд. Но нет, это была она — непревзойденная прима Большого! Жена советника затаила дыхание, плотно прижав театральный бинокль к глазам.
Плисецкая в роли Анны Карениной не просто танцевала — она жила на сцене под прицелом сотен пристальных взглядов, ломая все привычные, академические каноны хореографии. Каждое ее движение, каждый излом тонких рук дышали трагедией, страстью и обреченностью человека, восставшего против удушающей морали высшего света. Альбина чувствовала, что переполняющие ее эмоции не были сугубо личными, а разделялись всем огромным залом. Благодаря гению советской балерины зрители, которые еще совсем недавно воспринимали друг друга сквозь призму вражды и противостояния, внезапно превратились в одно неразделимое целое. От этого мистического ощущения у молодой женщины по коже побежали мурашки. Она взволнованно посмотрела на мужа.
Стрелец не отрывал глаз от великой балерины. «Какая невероятная, гипнотическая сила, — думал он, наблюдая за ее стремительным танцем, вспоминая все виденные им в его прошлой жизни экранизации одноименного романа и явственно представляя, как когда-то скрипело перо Льва Николаевича, — Альбина права, это абсолютный космос».