«Политический советник Басов, к которому наше издание обратилось за комментарием, был вынужден признать, что комиссия действительно прибыла в Бонн. Однако он отметил, что сам факт ее появления не должен вызывать беспокойства. Партийный контроль — это нормальная советская практика, а люди, которым ЦК доверил столь ответственную миссию, являются профессионалами высочайшего класса и всегда действуют исключительно в интересах государства, а не отдельных политических групп. В боннских политических кругах Константин Басов известен своим нестандартным подходом к работе, умением находить компромиссы и глубоким пониманием немецкой специфики. Его принципиальность и редкий талант любую сложную ситуацию оборачивать на пользу СССР в свое время были особо отмечены советским лидером Леонидом Брежневым».
Нойер затянулся остывшей сигаретой. Оставался самый сложный узел — Ледниковы. Информацию об их аресте Айзенберг получил по своим каналам, и журналист должен был преподнести этот факт как главную провокацию сил, стремящихся сорвать двухсторонний диалог. При этом ему требовалось филигранно балансировать на грани, ни в коем случае не выдавая собственной осведомленности.
«Слухи об аресте Ледниковых — высокопоставленного советского дипломата и его супруги, — которые в последние часы активно циркулируют в кулуарах Бундестага, лишь подтверждают худшие опасения аналитиков, — строчил Нойер. — Похоже, мы наблюдаем скоординированную попытку радикальных игроков — как в Восточном Берлине, так и в Москве — разрушить хрупкий мост доверия. Циничный размен Ледниковых, организованный Штази, и последовавшее за этим давление на советское дипломатическое ведомство в Бонне — это не локальный инцидент. Это прямой саботаж новой восточной политики. Если миссия Шмакова закончится разгромом посольства Истомина и заменой карьерных дипломатов политическими назначенцами, последствия для европейской стабильности окажутся катастрофическими».
Фридрих закрыл колпачком перо любимой ручки. Статья была готова. Она получилась именно такой, как просил Айзенберг: конкретной, хлесткой, с безупречной политической логикой. Но главное — этот материал полностью переворачивал ситуацию для комиссии Шмакова. Теперь любой агрессивный шаг партийного контроля против Басова или Истомина в глазах западной общественности и немецкого правительства выглядел бы как признание в саботаже и слабости.
Выделенный для работы комиссии кабинет в конце коридора на втором этаже посольства в Бад-Годесберге встретил Шмакова и его людей приятной прохладой и почти стерильной тишиной. Окна выходили во внутренний двор — никакого уличного шума, никаких лишних глаз. На стандартном дубовом столе уже громоздились три пухлые папки из плотного серого картона. На каждой из них аккуратным почерком референта было выведено: «Политический отдел. Аналитические записки и отчеты. Копии».
Геннадий Иванович обреченно опустился в глубокое кожаное кресло и первым делом потянулся к бутылке «Боржоми», которую предусмотрительная Серафима Павловна распорядилась поставить на рабочий стол вместе с парой стаканов. Ледяная, колючая минералка обожгла пересохшее горло, и Шмаков наконец-то почувствовал, как тупая, изматывающая боль в затылке начинает медленно отступать. В голове прояснялось. Вместе с физическим облегчением возвращалась и его привычная аппаратная злость.
— Савелий Петрович, — не оборачиваясь, хрипло бросил Шмаков. — Заприте дверь изнутри. Присаживайтесь. Будем смотреть, что тут за апостолы геополитики собрались.
Пуговкин, чье лицо после ледяной воды и двух чашек крепчайшего кофе тоже приняло осмысленное выражение, поспешно опустился на стул напротив.
Анна Никаноровна Бурая направилась в бухгалтерию. В первую очередь она намеревалась проверить ведение строгого учета валютных средств, начисление и выплату заработной платы сотрудникам, оплату аренды помещений, коммунальных услуг, содержание автопарка и представительские издержки. Последние ее интересовали особенно. Именно здесь Бурая рассчитывала обнаружить статьи расходов, которые впоследствии сможет трактовать двояко.
Однако Анну Никаноровну ждало жестокое разочарование. Бухгалтерские документы зарубежных представительств Советского Союза относились к категории секретных. Ответственные сотрудники давали подписку о неразглашении и находились под постоянным контролем со стороны резидентуры КГБ, так как через финансовые ведомости можно было отследить реальный кадровый состав и специфические расходы миссии. Бурая необходимым допуском не обладала.