Ситуация возникла патовая. С одной стороны, посольство могли заподозрить в намеренном желании скрыть реальное положение дел, с другой — эта бухгалтерия была настоящей находкой для любой иностранной разведки.
Уязвленная и злая, Анна Никаноровна была вынуждена ни с чем вернуться в выделенный комиссии партконтроля кабинет. Порог она переступила с таким видом, словно только что лично раскрыла заговор империалистов в самом сердце дипмиссии.
— Геннадий Иванович, это немыслимо! — эмоционально заверещала Бурая, с грохотом опуская свою любимую сумку на край стола. — Посольский бухгалтер по самые уши забаррикадировался комитетскими инструкциями, как будто партия у нас уже ничего не значит. Меня близко не подпустили даже к зарплатным ведомостям! Заявили, мол, не имею соответствующего допуска. Это уже какое-то государство в государстве получается! Нахалы прикрываются чекистами, чтобы сорвать партийный контроль!
Шмаков недовольно поморщился. Бурая прервала его на самом интересном месте. Он как раз дочитывал аналитическую записку Басова, в которой тот обосновывал необходимость привлечения дополнительных кредитов для советской легкой промышленности. Логика советника — человека, с которым он еще не был знаком, но который должен был стать одной из главных мишеней карающего меча партии, — Геннадия Ивановича по-настоящему увлекла. Он и сам на досуге не раз задумывался о том, что пришло время менять подходы к организации производства и распределению материальных благ. Но в отличие от Басова сделать свои крамольные умозаключения достоянием общественности так и не решился.
С каждым очередным послевоенным годом уровень жизни советских людей рос, а вместе с ним — и желания, и устремления к более сложной, комфортной жизни. У специалиста по истории партии хватало внутреннего цинизма, чтобы признать очевидное: великие цели построения коммунизма могут элементарно разбиться о быт. И тогда уже не мировой империалистический заговор, а простая советская баба станет могильщиком первого в мире пролетарского государства.
— Уймитесь, Анна Никаноровна, — раздраженно пробасил Шмаков, осадив ревизоршу взмахом ладони. — Не нам с вами учить Андропова, как писать инструкции. По большому счету, бухгалтер прав. Если бы они открывали свои платежные ведомости каждому партийному инструктору, половина Лэнгли осталась бы без работы еще до обеда. Спорить с Комитетом из-за представительских расходов или путевых листов посольского гаража — верный способ свернуть себе шею. Не там копаете. Садитесь и лучше посмотрите вот сюда.
Он развернул к ней первую папку. На титульном листе красовалась одобрительная виза Генерального секретаря. Шмаков постучал толстым указательным пальцем по строчкам докладной записки политического советника.
— И так везде, — Шмаков от души стукнул кулаком по столу. — Вся их деятельность — открытая книга для Генсека. Более того — одобрена и инициирована им. Понимаете, о чем я говорю?
В комнате установилась мертвая тишина. Похоже, все трое думали об одном и том же. Первой нарушила молчание Анна Никаноровна.
— Так я не поняла, а кто здесь расстрельнная команда: мы или они?
Шмаков гомерически расхохотался.
— За что, Анна Никаноровна я вас особенно ценю, так это за умение выдавать исчерпывающие формулировки, — сквозь смех заметил он. — Выглядит, нас с вами основательно подставили.
Пуговкин побледнел. Он с самого начала рассматривал эту командировку как своего рода трамплин, как мощный карьерный толчок. Разбираться в сути происходящих вокруг посольства процессов Савелий Петрович не хотел, да и не собирался, твердо придерживаясь принципа: меньше знаешь — лучше спишь. И вот, пожалуйста, — такого поворота он не пожелал бы и врагу.
Теплый июньский день подходил к концу. На улице было парко, а обещанный синоптиками дождь все никак не начинался. Ироничные горожане в который раз шутили, дескать, единственный верный прогноз заключается в том, что все последующие окажутся ложными.
И тем не менее дождь все-таки хлынул. Он застал Альбину на выходе из парфюмерной лавки в самом центре города. В руках она сжимала небольшой, элегантно упакованный сверток с французским мылом, но даже этот милый символ буржуазного быта не мог заглушить нараставшую внутри тревогу. Посольский квартал с самого утра гудел как растревоженный улей — прилет грозной московской комиссии под руководством «человека-топора» наполнил привычную жизнь дипмиссии неприятными ожиданиями.