Заскочив под навес газетного киоска, чтобы спрятаться от дождя, Альбина краем глаза зацепила свежую, еще пахнущую типографской краской передовицу западногерманской Berliner Zeitung. Громкий заголовок бросался в глаза: «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens» — «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса».
Недолго думая, она выгребла из кошелька мелочь, высыпала ее прямо на прилавок и едва ли не вырвала газету из рук киоскера. Огибая лужи, она бросилась к ближайшему кафе.
Альбина внимательно вчитывалась в строки, написанные Фридрихом Нойером. Она уже была знакома с публикациями этого западноберлинского журналиста, читала его книги, полные антивоенного пафоса и отличавшиеся непривычным взглядом на прошедшую войну, которую Нойер рассматривал прежде всего как огромную человеческую трагедию.
Но то, что она видела перед глазами сейчас, не укладывалось у нее в голове. Даже от него Альбина не ожидала такой бескомпромиссной смелости. Журналист открыто обвинял «консервативные партийные силы из Москвы» в попытке разрушить хрупкий мост доверия между ФРГ и СССР. Самым пугающим для нее стало то, что в статье она увидела фамилию собственного мужа. Нойер выставил Костю едва ли не архитектором новой восточной политики, прагматиком высшего пилотажа и — что окончательно лишило ее равновесия — любимцем самого Генерального секретаря Брежнева. Газета едва не выскользнула из ослабевших рук.
«Господи, Костик… Что же такое происходит? — в панике думала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это же конец. За подобные публикации Старая площадь тебя в порошок сотрет…» «Стоп! Не паникуй! Твой Костя знает, что делает!» Противоречивые эмоции сменяли друг друга с пугающей быстротой.
Ей нужно было срочно услышать отца — единственного, кто до тонкостей разбирался в номенклатурной кухне и мог объяснить, что происходит на самом деле. Бросив на стол деньги за нетронутый кофе, Альбина выскочила на улицу, поймала такси и помчалась домой.
Едва переступив порог, жена советника кинулась к телефону. Несмотря на то что в Москве уже наступал вечер, она заказала рабочий номер отца. После получасового ожидания ей наконец дали Москву. Секретарша немедленно соединила ее с Арсением Дмитриевичем.
— Альбиночка? Доченька, что случилось? — в трубке раздался спокойный и бесконечно родной голос папы, заместителя Министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. — Не забывай, милая, что ты на открытой линии…
— Папа! Папа, тут катастрофа! — другая на ее месте уже разрыдалась бы, но Альбина была дочерью своих родителей. Она сумела быстро взять себя в руки. — Я тут по городу прогуливалась, случайно заметила одно интересное… издание…
— Вот как? Не напомнишь название?
— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — выпалила она название статьи.
— Милая, успокойся, прошу тебя! Название газеты вспомни, пожалуйста.
— Berliner Zeitung.
— Снова этот Нойер…
— Откуда ты знаешь?
— Больше некому, — Кацолапов негромко рассмеялся на том конце провода. — Этот главный голос Шпрингера.
Альбина поняла, что ничего не поняла, но реакция отца заставила ее взглянуть на жизнь веселее.
— Ай да зятек! — в голосе Арсения Дмитриевича послышалось неподдельное уважение.
— Так ты читал?
— Можно и так сказать, — неопределенно ответил он.
— Ничего не понимаю, — окончательно растерялась Альбина.
— Девочка моя, все нормально. Нет! Все просто великолепно! Ладно, доча, что маме передать?
— Что маме передать⁈ — взъярилась она. — Привет!
Альбина бросила трубку на рычаг.
В дверь посольского кабинета, выделенного комиссии партийного контроля, тихо, но настойчиво постучали.
— Савелий Петрович, окажи любезность, открой, — то ли попросил, то ли приказал Шмаков.
Пуговкин неохотно поднялся со своего места, медленно подошел к двери и зачем-то спросил:
— Кто там?
— Маргарита Сергеевна, — стоявшая в коридоре Берсенева опешила от неожиданности. — Я от Серафимы Павловны…
Подобные кульбиты в посольстве были не в ходу. Маргарита Сергеевна на всякий случай сделала два шага назад, опасаясь получить створкой по лбу.
— Вы, наверное, проголодались? Я принесла вам чай и прессу, — несмело прошептала она из коридора.
Пуговкин наконец справился с замком. Берсенева, вытянувшись как струна, стояла перед ним с огромным подносом, на котором уместились внушительный чайник, чашки, сахарница и три порции сосисок в тесте — из той самой закусочной в парке, о которой накануне так аппетитно рассказывал кремлевским гостям Игорь Прокопьевич Кузнецов На самом краю лежал пресловутый выпуск Berliner Zeitung.