В полумраке мерзкой и сырой камеры Ледникову казалось, что над ним смеются даже стены. Его, старого аппаратного волка, переиграли как мальчишку. Товарищи из ГДР и не собирались выстилать ему путь к вожделенной должности — они использовали его втемную. А когда запахло жареным, сдали Кузнецову со всеми потрохами. И теперь он в кутузке, а они снова на коне. После такого скандала партия устроит в Бонне показательную чистку, и кто займет место Истомина — уже не его забота. До Ледникова наконец начал доходить весь трагизм и ирония ситуации.
«Они не понимают, — Юрий Антонович зажмурился, пытаясь вспомнить лицо следователя. — Они не видят, что через пятнадцать-двадцать лет от нашей идеологии останется один пшик!» Теперь он мог надеяться только на Суслова. Он непременно поймет. Непременно разберется в случившемся.
Михаил Андреевич оставался последним хранителем культа. Он не брал взяток, не носил импортных вещей, жил в скромности и требовал того же от других. Ледников был уверен: когда Суслов прочитает его письмо, переданное через надежного человека из Лефортово, он отреагирует. Он увидит за сухими строчками дела о шпионаже крик души преданного коммуниста. Он убедится, что контакт со Штази был жестом отчаяния, попыткой хоть как-то пробить мидовскую стену, когда законные методы исчерпали себя.
Но время шло. Сквозь щели в забранном металлом окне — он забыл в который уже раз — начинало сереть небо. Оптимизм, согревавший Ледникова первые дни, испарялся, оставляя лишь липкий, первобытный страх и ощущение полнейшей обреченности. К Юрию Антоновичу постепенно приходило осознание того, что Михаил Андреевич поступил с ним точно так же, как и Маркус Вольф.
Советская дипмиссия в Бонне не спала. Дипломаты готовились к приезду партийной комиссии, прекрасно понимая: это не привычная плановая проверка, участников которой можно покружить по окрестностям, провести по магазинам и выставкам. Арест Ледникова грозил обернуться серьезными переменами не только внутри вверенного послу Истомину заграничного учреждения, но и в отношении партии ко всей политике разрядки.
Алексей Федорович Истомин, как любой нормальный человек, конечно, опасался за свою собственную судьбу и карьеру, но больше всего его заботило будущее начатых перемен. Дипломат знал, каких невероятных усилий стоило Генсеку и его сторонникам в ЦК добиться одобрения Политбюро и начать демонтаж железного занавеса. Ему было очевидно: альтернативы этому курсу нет. В противном случае столкновение двух мировых систем неизбежно приведет к ядерной войне со всеми вытекающими последствиями.
Своей задачей он видел прежде всего создание инструментов для мирного сосуществования и взаимного обмена. Но теперь этим планам возникла прямая угроза. В кабинете было сизо от сигаретного дыма, пепельниц не хватало. Верная Серафима Павловна только и успевала приносить кофейники и менять чашки.
— Ну что, товарищи? — голос Истомина прозвучал устало. — Доигрались в большую политику? Ледникову даже из Лефортово удалось выйти на Суслова с обличением всех нас и нашей работы! И в вашей конторе, Игорь Прокопьевич, оказывается, подтекает…
— Что могу сказать, товарищ Истомин, — ответил резидент. — Судя по всему, наши общие ряды не так монолитны, как показывают по телевизору.
— Суслов отправляет к нам чистильщиков, — Истомин нервно затушил сигарету. — Как бы ни звучали официальные предлоги, их задача — похоронить все, что сделано за последние годы. Ледников — лишь повод. По большому счету нас едут умножать на ноль. И ладно бы только наши карьеры. Хоронить будут все: проект «газ-трубы», Московский договор, ратификацию соглашений в Бундестаге, «Программу мира» в конце концов. Если Суслов докажет, что Бонн — рассадник предательства и шпионажа, Леонид Ильич сдаст назад. Он ранимый в подобных вопросах, вы же знаете.
— Михаил Андреевич не дурак, — негромко произнес Кузнецов. — Он нашел идеальный рычаг. Ледников — дипломат старой школы, — который якобы «пытался вскрыть нарыв», но пал жертвой коварных мидовцев и Штази. Согласно моим источникам в Москве, комиссию возглавит Шмаков. Вы знаете, кто такой Шмаков? Человек-топор. Из тех, кто считает: если советский человек купил бутылку «Кока-колы», то он уже продал Родину.
— Ну а что думает наш политический советник? — Истомин обернулся к Стрельцу. — Какие есть идеи?
— Идеи есть, Алексей Федорович, — спокойно ответил советник. Он поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Если позволите, дышать совершенно нечем. Так вот, чтобы выйти с честью из сложившейся ситуации, нам придется сыграть в их игру, на их поле. И сыграть безжалостно.