— Ну что, товарищи, давайте подводить итоги, — Истомин придвинул к себе чистый лист бумаги. — Время поджимает, пора принимать решение.
Первым заговорил резидент Кузнецов. Он аккуратно затушил очередную сигарету и оперся локтями о стол.
— Предлагаю оценить действия Гордеева, как акт дезертирства и военно-транспортное преступление, связанное с угоном боевой техники, — Кузнецов посмотрел на коллег.
— Армия требует возврата секретного военного имущества, принадлежащего Советскому союзу, — добавил военный атташе Астахов.
— Взамен мы будем, конечно, требовать выдачи перебежчика, — сказал Стрелец, — но не станем устраивать драму, в случае, если из этого ничего не выйдет.
— Константин Иванович, — встрепенулся Шмаков. — Мне кажется, вы не можете так щедро распоряжаться советскими гражданами.
— Ну, гражданин из этого злосчастного техника оказался так себе, — заметил советник. — Взамен мы потребуем, чтобы Гордеев отказался от любых публичных и непубличных политических заявлений. Никаких пресс-конференций. Никаких интервью об «ужасах тоталитаризма» и «выборе свободы». Никаких мемуаров. Немцы должны дать ему новое имя и новую жизнь, никоим образом не связанную с его советским прошлым. Это — наше железное условие.
— Логично, — поддержал советника резидент. — Немцам этот Гордеев как чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести не получается. Сами будут рады сделать вид, что его никогда не было.
— И как вы собираетесь это обеспечить? — засомневался Геннадий Иванович.
— Товарищ Шмаков, это придется обеспечивать немецким властям, — спокойно отреагировал Стрелец. — Как мы все здесь уже согласились, этот угон ни одной из сторон не был выгоден. Он вообще совершенно некстати. Наше дело — дело дипломатов — договориться с германской стороной об этом компромиссе.
— Да, но тогда мы не узнаем, кто стоял за дерзкой акцией Гордеева, — возмутился председатель парткомиссии.
— Может, узнаем, а может, не узнаем. Какое это теперь имеет значение? Все уже произошло, — тихо ответил Стрелец. — Наша задача — выйти из ситуации с наименьшими потерями. И потом, Геннадий Иванович, такая провокация под силу только очень ограниченному числу лиц. Очень ограниченному! Таких хватать за руку — себе дороже.
Глава 10
ВСЕ ПРИШЛО В ДВИЖЕНИЕ
Геннадий Иванович Шмаков покинул кабинет Истомина в смешанных чувствах. К союзам и интригам внутри партаппарата он привык давно, особенно когда достиг определенных высот. Наверху требовалось не столько демонстрировать идеологическую устойчивость, сколько уметь держать нос по ветру. Один неверный шаг, один мяч не в те ворота — и в лучшем случае застынешь на достигнутом, а в худшем поедешь парторгом туда, куда Макар телят не гонял. Шмаков на собственном опыте знал, чего стоит попасть в номенклатурные списки и чем заканчивается вылет из них.
Эта система кадрового отбора и резерва держала покрепче любых страхов. Да и Лубянка стала уже не той, что при Иосифе. Контроль, конечно, сохранялся — просто не болтай лишнего. Но чтобы как раньше… «Так, как раньше, слава Богу, уже невозможно», — с облегчением думал Геннадий Иванович.
И вот теперь он оказался перед чрезвычайно сложным выбором. На совещании товарищи дипломаты наговорили достаточно, чтобы не просто прикрыть их лавочку, но и заставить ответить по закону. Однако Геннадий Иванович опасался, и не без оснований, что, выступив против Истомина, он вмешается в игру не своего уровня. В таком случае у посольских еще останется шанс выкрутиться, а Шмаков попадет под раздачу только потому, что оказался не в то время и не в том месте.
Поддержать дипмиссию он тоже откровенно боялся. То, что предложил Басов, для человека непосвященного выглядело однозначно — закулисный сговор с идеологическим противником. Геннадий Иванович почувствовал пульсирующую боль в висках.
«Но чертов самолет нужно доставать, ситуацию, будь она неладна, особенно перед визитом Брежнева в Вашингтон, требуется спасать, перебежчику этому стоит рот закрыть, если уж нельзя его выцарапать обратно», — размышлял он. И еще неизвестно, чья возьмет. Вернее, выглядит все так, что Леонид Ильич обставился получше своих противников. «Вон на последнем съезде даже „Программу мира“ приняли… Теперь у Леньки руки совсем развязаны. Может договоры подписывать хоть с Никсоном, хоть с марсианами», — убеждал себя Геннадий Иванович.
Было и еще одно обстоятельство: на совещании совершенно неожиданно для самого себя партийный функционер понял, что если Басов прав, то угон самолета — это не простое военно-транспортное преступление, связанное с дезертирством, а один из этапов назревающего государственного переворота.