От этой мысли Шмакову стало не по себе. По натуре Геннадий Иванович никогда не был Дон Кихотом, а сражения с ветряными мельницами считал крайним проявлением глупости. Теперь же он невольно угодил в позицию презираемого им литературного героя. Поддержать своими действиями заговор лиц, о фамилиях которых оставалось только гадать, или выступить на стороне истоминских хитрецов? «Так себе растяжечка», — Шмаков в ярости стукнул кулаками по ляжкам.
Но Геннадий Иванович не достиг бы тех высот, на которых оказался, если бы не имел привычки быть честным перед собой. Это качество помогало не только уверенно подниматься по крутой партийной лестнице, но и не страдать от угрызений совести там, где это не имело никакого смысла. Со временем цинизм стал не только его верным товарищем в преодолении возникавших сомнений, но и лучшим лекарством от головной боли.
Шмаков поймал себя на том, что ему нравятся эти дипломаты, хотя они совершенно не похожи ни на него, ни на его московских коллег. Импонировали их умение смотреть в самую суть событий, способность быстро вычленять главное и не бояться нестандартных решений. Последнее, впрочем, Геннадия Ивановича несколько смущало. По опыту он знал, что в мирной жизни смелость чаще всего равняется проблемам. А проблем он не хотел. Еще ему было очень интересно разобраться в их мировоззрении. Шмаков видел, что работа и жизнь на Западе существенно изменили горизонты представлений дипломатов. Он пока не понимал, хорошо это или плохо, а потому решил избегать оценочных суждений, оставив лишь качественную характеристику: они смотрят на мир иначе.
И если после появления той злосчастной статьи с его фамилией в заголовке он решил отступить и отказаться от намерения разгромить посольство, то теперь ему предстояло составить куда более сложный пазл. Для тех, кто стоял за угоном самолета, игры в либерализм — не самая лучшая стратегия. «Эх, знать бы, кто они!» — в сердцах воскликнул Шмаков.
Вопрос о том, кто организовал угон самолета, беспокоил не только Шмакова. И хотя в кабинете Истомина ни резидент, ни советник не стали акцентировать внимание на поисках заговорщиков, между собой они говорили иначе.
— Игорь, ты же понимаешь, что вероятность случайности в этой истории меньше статистической погрешности? — Стрелец посмотрел на товарища. — Или контора думает по-другому?
— Заканчивай ты свои подколочки, Костя, и так на душе тошно, — ответил Кузнецов. — Хуже всего, что до этого летуна нам никак не добраться. Он теперь находится под защитой. Чкалов недоделанный!
— А если все же попробовать договориться с немецкими коллегами? — советник задал прямой вопрос.
— Как ты себе это представляешь? — развел руками резидент. — А даже если… Предположим, что удастся договориться. А этот черт потом начнет давать интервью о том, как КГБ работает в паре с БНД. Да ну к черту! Я такую санкцию не получу.
— А что, если подключить к этому делу Нойера? — не сдавался Стрелец.
— Ты так говоришь, как будто он твой агент, — беззлобно рассмеялся Кузнецов.
— Он слишком многое повидал, чтобы быть чьим-либо агентом. Скорее фигура влияния. И нам надо радоваться, что мы имеем контакт с подобным человеком, — заметил Стрелец.
— И как ты себе это представляешь, приходит к этому Гордееву Алексею Карповичу твой журналист и говорит: 'Вам большой привет от советского резидента. Не могли бы вы быть настолько любезны и сообщить, кто отправил вас в этот очаровательный полет?
— Нет, конечно. Но Нойер мог бы разобраться: стоит за этим техником кто-либо или он действительно удачливый одиночка.
— В таком случае тебе придется поделиться с немцем своими сомнениями относительно заговора, — без всякой интонации заметил Кузнецов.
— Игорь Прокопьевич, одного не могу понять: неужели ты думаешь, что эта светлая мысль пришла в голову только нам с тобой? Вон Шмаков — и тот возбудился. Представляешь, какие мучительные сомнения его сейчас терзают? Перед ними фамилия в заголовке — ничто, пыль для моряков, — рассмеялся Стрелец. — Так что вопрос не в том, станут ли наши подозрения откровением для Нойера. Вопрос в том, у кого они возникли раньше, у нас или у него.
В кабинет к резиденту влетела запыхавшаяся Серафима Павловна, что было на нее совершенно не похоже.
— Константин Иванович, я с ног сбилась, по всему посольству вас разыскиваю…
— Серафима Павловна, что еще случилось? С Байконура угнали ракету? Вместе с космонавтами? — пошутил советник.