— Все шутишь?
— Так одно дело делаем! — продолжал давить советник. — Ни им, ни нам осложнения в деле укрепления двусторонних отношений не нужны.
— Ты не хуже меня знаешь, что здесь не все согласны с новой восточной политикой, — сопротивлялся резидент.
— Тем более. Я ведь не предлагаю тебе обращаться за помощью к оппозиции, — рассмеялся Стрелец.
— Но ты хоть представляешь, что будет, если это всплывет? — Кузнецов раздраженно хлопнул по столу.
— Я буду сидеть в метре от перебежчика, — несколько даже мечтательно произнес советник. — Слушать его интонации. Ловить взгляд. Ни один официальный запрос по линии МИДа не даст того, что я увижу за час беседы с глазу на глаз.
— Сомневаюсь, — бросил резидент, покачав в подтверждение головой.
— У тебя есть другие варианты, как выполнить поручение Генсека и разобраться в том, что на самом деле произошло?
Кузнецов молчал, взвешивая все за и против. Последний аргумент крыть было нечем — имя Леонида Ильича, упомянутое в контексте прямого поручения, все-таки перевешивало должностные инструкции. Предложение советника выглядело чертовски соблазнительно. В любом случае, будет лучше, если Гордеев распакуется перед Нойером, нежели перед какой-нибудь очередной энтузиасткой вроде Агнеты Дорст. Попортила крови полковнику ее непродуманная публикация накануне визита Генсека.
— Вот что, Константин Иванович, сначала я встречусь с этим летуном в официальном порядке. А там посмотрим, — Кузнецов жестко посмотрел на друга. — Но если что-то пойдет не так, я подставляться не стану, прости.
— Игорь, ты знаешь, я не любитель пафосных речей, — ответил Стрелец. — Но вспомни историю, как ломались судьбы целых поколений из-за того, что в нужный момент кто-то наверху струсил, перестраховался или просто побоялся нарушить инструкции и процедуры. Так рушились великие империи.
Риск действительно существовал, но, с точки зрения Стрельца, он был связан не с личностью Нойера, а с элементом случайности. Если об его участии в интервью станет известно, скандала не избежать. Но весь его опыт, знания человека из будущего говорили: «Действуй! В противном случае может быть поздно!» «В конце концов, не зря же меня вырвало из привычной среды закинуло на полвека назад!» — подумал Стрелец, окончательно отбрасывая сомнения.
Фридрих Нойер находился в творческом отпуске — он заканчивал свою новую книгу — и в этот день в редакцию не собирался, но странная новость о советском угонщике военного самолета не давала немцу покоя.
В редакции стоял привычный полуденный гул. За время его отсутствия ничего не поменялось. Этот шум журналист мог бы узнать из тысячи других: монотонный, а порой даже яростный стук десятков пишущих машинок, резкие звонки телефонов, крики начальства и шуршание свежих оттисков. В воздухе висел такой плотный шлейф табачного дыма от крепких сигарет, что к концу дня одежда пропитывалась им насквозь. Пахло кофе, типографской краской, сыростью от мокрых плащей, сваленных на вешалки у входа, и тем особым, едва уловимым ароматом нервозности, который всегда предшествует выходу очередного номера.
Нойер расположился за своим рабочим столом, с нежностью поглядывая на коллег. Все-таки он любил свою профессию и тех, кто посвятил ей жизнь. «Когда-нибудь непременно напишу роман о наших газетных буднях», — подумал он. Философские размышления писателя прервал Ханс Вюнтц — молодой, амбициозный стажер, чей чрезмерный энтузиазм обычно вызывал у Нойера скептическую усмешку. Фридрих не любил суеты. Сейчас глаза парня горели лихорадочным блеском, а в руках он сжимал длинный хвост телетайпной ленты.
— Фридрих! Ты видел? Это же невероятно! Из ГДР ушел советский военный самолет! Настоящий истребитель-бомбардировщик! Упал где-то под Брауншвейгом! — Ханс едва не задыхался от собственной скорости, размахивая бумагой. — Весь Бонн стоит на ушах, у здания Министерства обороны уже толпятся репортеры! Пилот сдался властям и просит политического убежища!
Нойер даже не вздрогнул. Он спокойно потянулся к нагрудному карману пиджака, достал роговые очки, аккуратно протер стекла белоснежным носовым платком и водрузил их на переносицу. Лишь после этого, с подчеркнутой медлительностью, он взял из рук дрожащего от нетерпения стажера сероватую ленту телетайпа. Жизнь научила его запоминать первые впечатления, не путать их с эмоциями и не торопиться с выводами, не разобравшись в ситуации до конца.
— Охолони, Ханси! Если бежать впереди паровоза, рано или поздно попадешь под состав, — он строго посмотрел на молодого и горячего коллегу поверх очков.