Гордеева несомненно готовили, в том числе и к допросу — на случай, если тот все-таки выживет. В действиях перебежчика Кузнецов видел намерение максимально затянуть время, чтобы дождаться американцев. А немцам рано или поздно, даже при всем их нежелании, придется поделиться уловом с союзниками по НАТО. Тогда докопаться до истины Москве станет в сто крат сложнее, а сама судьба двусторонних советско-германских отношений перейдет в третьи руки.
Кузнецов возвращался в Бонн. Дождь как зарядил с самого утра, так и лил не переставая. Казалось, небо решило разом расстаться со всеми накопленными запасами воды. Из-за непогоды движение по автобану было куда медленнее, чем обычно, и Игорь Прокопьевич вскоре понял, что катастрофически не успевает к запланированному времени. Впрочем, в подобных ситуациях он всегда старался находить свои плюсы: вместо того чтобы сокрушаться о вынужденной задержке, полковник по профессиональной привычке погрузился в анализ.
Дворники с натужным скрипом, словно из последних сил, гоняли воду по лобовому стеклу. Полковник смотрел на бегущие по нему капли, но мысленно был уже далеко. Игорь Прокопьевич не увидел в беглом технике идейного диссидента, не увидел он и расчетливого обывателя, для которого Запад — это всего лишь колбасная альтернатива. Да и заговорщик из него был никакой. В сознании полковника Гордеев все больше и больше приобретал черты человека, которого случайно занесло в чужую историю. И он, как профессионал, обязан был вскрыть правду, какой бы она ни оказалась.
Что бы там ни говорил этот напыщенный индюк Вебер по поводу слишком вольных допущений со стороны резидента, Кузнецов чувствовал собственную правоту. Он был уверен: найдя ответ на вопрос, почему уже после разворота обратно на восток Гордеев передумал, он сможет приблизиться к разгадке.
«Почему в самый последний момент этот парень резко рванул штурвал и все-таки увел самолет на лес, а не на город? — полковник прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Одумался? Испугался? Пришел в себя? Захотел жить? Или, оказавшись один на один со смертоносной махиной в небе, наконец почувствовал себя свободным от обязательств? А может, просто перепутал на нервной почве?»
Кузнецов прикурил очередную сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю сизого дыма. Нет, Гордеев не выглядел неврастеником или сбитым с толку от паники дурачком. В его действиях прослеживался очевидный смысл.
«Кстати, а почему он сбросил топливные баки? — Кузнецов напрягся. — Вебер и его аналитики из MAD уверены, что лейтенант сделал это исключительно для достижения лучшей маневренности и облегчения веса капризного Су-7БМ. Логично. Но если посмотреть шире? Сбросить баки, в которых еще плескалось топливо, означало минимизировать риски, чтобы при падении машины не произошло колоссального взрыва. Выходит, он сознательно лишал самолет его главного огненного потенциала».
Но самый главный вопрос касался не действий напуганного техника в небе. Он касался тех, кто остался внизу.
«И как так получилось, что „земля“ никак не смогла противостоять угонщику? — резидент с силой затушил сигарету о край скрытой в подлокотнике пепельницы. — Аэродром Гроссенхайн — это не заштатный аэроклуб ДОСААФ где-нибудь под Костромой. Это база первого удара шестнадцатой воздушной армии в ГДР. Там мышь не проскочит без разрешения. Чтобы старший техник мог спокойно запустить тяжелый сверхзвуковой двигатель, вырулить на полосу и взлететь при закрытом небе — в тот день полеты были отменены, — наземные службы должны были оглохнуть и ослепнуть… Намеренно! Такое впепчатление, что все это поднятые по тревоге вояки только и делали, что обеспечивали Гордееву коридор на Запад».
Ответы на все эти вопросы категорически не нравились Игорю Прокопьевичу.
После того как назойливые визитеры покинули перебежчика, Гордеева перевели в другое крыло здания. За несколько дней, проведенных на базе Бундесвера, он уже успел привыкнуть к условиям содержания. Комната, которую ему выделили, была скромной, но в ней имелось все необходимое для жизни. Узкая армейская кровать со стороны выглядела невзрачно, но матрас был отличный, постельное белье — белоснежным, а серое шерстяное одеяло — на удивление теплым.
Кормили отлично. Хотя он к такому обилию мяса и овощей не привык. Не хватало только свободы. На прогулки выводили в сопровождении, а предназначенный для этого бетонный пятачок был слишком мал.