Еще техник отчаянно тосковал по работе руками. Он настолько привык разбирать и собирать сложные авиационные механизмы, что сейчас, сидя без дела, испытывал самый настоящий стресс. Именно эта вынужденная праздность, а вовсе не страх немедленной расплаты за содеянное, заставляла парня нервничать, краснеть и покрываться липким потом. Сколько себя помнил, Алексей всегда что-то мастерил. В остальное время он либо спал, либо мастерил что-то другое. Вынужденная пустота незаполненных ничем полезным дней сводила его с ума.
Чтобы чем-то себя занять, Алексей принялся методично обследовать свою камеру. Сработало привычное желание разобраться в устройстве любого механизма — ему захотелось нащупать границы этого нового, стерильного мира, в который его заперли немцы.
Он опустился на колени у края армейской койки. Провел пальцами по местам сварных швов, проверяя качество стыков стального каркаса. Они были идеальными, фабричными. Алексей попробовал покачать кровать, но тяжелые анкерные болты, намертво вогнанные в бетонный пол, держали конструкцию намертво. Тогда он переключился на стол. Дешевый на вид серый пластик оказался невероятно плотным. Под столешницей не было ничего, что можно было бы подцепить ногтем.
Гордеев поднялся, подошел к массивной бронированной двери и осторожно прикоснулся ладонью к гладкому металлу. Алексей затаил дыхание, прижался ухом к прохладной поверхности и прислушался. С той стороны, из коридора, доносились приглушенные голоса — было слышно, как переговариваются часовые. Он пожалел о том, что в школе и училище ни в грош не ставил уроки немецкого. Различать удавалось лишь отдельные, лающие интонации чужой речи, но уловить общий смысл разговора конвоиров оставалось для него непосильной задачей.
У него возникло ощущение, что этот замок, эта дверь, привинченная к полу мебель — все вокруг было спроектировано с одной целью: лишить его малейшего контроля над ситуацией.
Алексей вернулся на койку, обреченно растянулся на матрасе и уставился на черную полусферу видеокамеры под потолком. Визит этого чекиста смутил перебежчика. Хотя в глубине души он оставался уверен, что немцы его не выдадут, червь сомнений уже начал свое разрушительное дело.
«Если все пойдет так, как и обещал генерал, и за мной действительно приедут американцы из ЦРУ, — рассуждал Гордеев, — то они ведь не заставят меня до конца дней гнить в подобных одиночках?»
«А если не придут?»
«А если заставят, и я больше никогда не увижу ни природы, ни нормальной жизни?»
«А вдруг вместо политического убежища меня будут судить?» — Гордееву стало не по себе. То, что там, дома, казалось таким простым и очевидным, на глазах превращалось в обман и иллюзию.
«Неужели он меня обманул?» — эта мысль о генерале обожгла его изнутри.
Гордеев сделал попытку вспомнить, с чего все началось. Был ли точкой отсчета день, когда генерал застал его за тренажером, или все произошло гораздо раньше, когда инструктор Вадька Киреев пригласил его на этот тренажер?
'Тогда получается, что Вадька все знал с самого начала и намеренно заманил его к себе? Вот это друг так друг! — внезапно пришло ему в голову.
От этой догадки Алексея бросило в жар. Ему вспомнился тот вечер в учебном классе, услужливая улыбка Киреева и его ненавязчивое: «Да ладно тебе, Лех, посиди в кабине, покрути штурвал, никто не узнает». Теперь все выглядело иначе.
Ему вдруг захотелось, чтобы этот комитетчик вернулся. На какое-то мгновение этот Кузнецов показался ему чуть ли не единственным осязаемым мостиком возвращения к реальности. Чекист искал заговорщиков, Алексею было что ему предложить. Гордеев пожалел о том, что не воспользовался возможностью.
«Пусть только вернется, — лихорадочно думал техник, сминая пальцами края матраса. — Мне есть что ему рассказать. Про Вадьку, про УАЗик у ангара, про пузатого генерала, только лишь бы это все поскорее закончилось», — страдал техник. — А если он больше не придет?'
В кабинете, выделенном специально для партийной комиссии, царила напряженная атмосфера. Известие об угоне самолета дамокловым мечом висело над всеми советскими гражданами, работавшими в посольстве. Проверяющие не стали исключением. Последствия этого странного во всех отношениях перелета не могли не будоражить умы. Опасения имелись самого различного рода и зависели от служебного уровня того или иного сотрудника.
Анна Никаноровна поморщилась: Шмаков и Пуговкин настолько закурили помещение, что у нее пересохла слизистая глаз. Бурая постаралась сморгнуть, чтобы восстановить баланс, но едва не вскрикнула от неожиданности — ей показалось, будто верхние веки намертво приросли к роговице, настолько все было обезвожено. Она попробовала было обратиться к совести товарищей и попросила, чтобы те выходили курить на улицу, но это не возымело никакого действия. Справиться с Пуговкиным ей бы, может, еще и удалось, но сдвинуть с места Шмакова шансов не было.