— Разумеется, господин Вебер. Мы чтим законы Федеративной Республики и право прессы на информацию, — как ни в чем не бывало отозвался Фридрих Нойер, проходя в комнату и небрежно бросая свою потертую кожаную сумку на пластиковый стол.
Стрелец зашел следом, на ходу сбрасывая легкий плащ и стараясь оставаться как можно более незаметным. Советник чувствовал, что раздражает контрразведчика. Поставив себя на место немца, он пришел к выводу, что и сам бы не обрадовался визитерам. Насколько Стрельцу было известно, до сих пор никто так и не понял, с какой целью Гордеев оказался в ФРГ. Такая неопределенность не могла не настораживать спецслужбы.
Гордеева долго не было. Все трое в полном молчании ждали угонщика. Советник уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, как дверь распахнулась и в сопровождении конвойных появился Алексей Карпович Гордеев. Стрелец внимательно всматривался в лицо техника. Молодой, круглолицый, русоволосый, со слегка курносым носом — типичный рязанский парень, без каких-либо внешних претензий на исключительность, интеллектуальное превосходство или высокомерие. Внешне он напоминал популярного в родном времени Стрельца артиста Миронова. Только глаза, глаза перебежчика несколько не соответствовали его облику рубахи-парня. В них советник заметил страх.
Нойер деловито устроился на стуле напротив Гордеева, достал блокнот, демонстративно щелкнул первоклассной авторучкой и кивнул Стрельцу:
— Начнем, пожалуй. Константин, переводите. Скажите господину Гордееву, что я представляю прессу Западного Берлина. Наши читатели приветствуют Алексея Карповича на свободной немецкой земле и хотят услышать из первых уст, почему он решился на такой отчаянный шаг.
Стрелец, как и было договорено, дословно перевел слова Нойера, добавив в конце короткую информацию о себе. Ему было важно установить доверительный контакт с лейтенантом:
— Алексей, — негромко, стараясь придать голосу максимально спокойную, сочувственную интонацию, произнес Стрелец. — Меня зовут Константин Басов, я переводчик господина Нойера. Мы здесь, чтобы помочь тебе рассказать миру правду. Слушай меня внимательно и отвечай спокойно. Понял?
Гордеев судорожно сглотнул, покосился на безмолвного Вебера, застывшего у двери, и едва заметно кивнул.
— Да… понял. Я… я готов отвечать на вопросы господина журналиста, — последние слова он произнес с особым нажимом, как бы декларируя свой отказ от любого другого типа сотрудничества.
Нойер задал первый, дежурный вопрос о том, как зародилась сама мысль о побеге, что стало причиной столь радикального решения. Гордеев отреагировал мгновенно. Он заговорил ровно, без запинки, выдавая заранее продуманные фразы:
— Мой шаг был полностью осознанным. Как один из лучших авиационных техников полка, я не мог больше мириться с удушливой атмосферой советского тоталитаризма. В ходе профилактической подготовки самолета Су-7БМ к полетам на аэродроме Гроссенхайн я воспользовался отсутствием караула, занял место в кабине и поднял машину в воздух. Моей целью было исключительно обретение свободы на Западе, — Гордеев пристально посмотрел на журналиста.
Что касается Стрельца, то перебежчик делал вид, будто того нет в комнате. Лейтенант явно опасался переводчика.
Пока Стрелец переводил этот ответ на немецкий, сам Нойер лишь разочарованно морщился. Опытный журналист, как и советский резидент, который был здесь до них, сразу уловил фальшь. В словах парня не было ни души, ни страсти, ни гордости, ни облегчения.
Когда Стрелец закончил, Нойер наклонился ближе к столу, внимательно изучая лицо Гордеева, и задал следующий вопрос — тот самый, который они со Стрельцом проговаривали по дороге на базу Бундесвера.
— Господин Гордеев, — вкрадчиво произнес журналист по-немецки. — Наши телекомпании и ведущие газеты мира показывали кадры вашего задержания. И читателей очень сильно заинтриговала одна бытовая деталь. На дворе стоит теплое лето. А вы появились на нашей земле в тяжелом ватнике, зимних ботинках и теплой шапке-ушанке. Скажите, это такая новая мода в советской авиации, или была какая-то другая причина?