За стол президиума сели трое: посол Истомин, резидент Кузнецов и Царева. Место секретаря парткома красноречиво пустовало — эту должность до последнего времени занимал Ледников. Игорь Прокопьевич подвинул к себе микрофон. Раздался резкий, режущий уши писк, и в зале мгновенно воцарилась зловещая тишина. Стало слышно, как где-то в задних рядах по паркету покатилась авторучка.
— Товарищи коммунисты! — голос Кузнецова, усиленный динамиками, прозвучал устрашающе. — Экстренное закрытое партийное собрание первичной организации посольства СССР в Федеративной Республике Германии объявляю открытым. Повестка дня: о чрезвычайном происшествии, связанном с разоблачением органами контрразведки бывшего советника-посланника Юрия Антоновича Ледникова и его супруги, а также о мерах по повышению политической бдительности и искоренению чуждых советскому человеку явлений в нашем коллективе. Слово для доклада предоставляется Чрезвычайному и Полномочному Послу СССР товарищу Истомину Алексею Федоровичу.
Истомин подчеркнуто спокойно вышел к трибуне. На нем был строгий темный костюм, белая рубашка и антрацитовый, почти траурный галстук. Серьезное, решительное лицо посла казалось высеченным из гранита. План, выработанный накануне с подачи советника Басова, теперь предстояло реализовать именно ему. Требовалось уничтожить саму суть защиты, которую Ледников пытался выстроить в своем обращении к Суслову.
— Товарищи! — Истомин уверенно оперся ладонями о трибуну. — Несколько дней назад нашими органами безопасности прямо здесь, в Бад-Годесберге, с поличным был задержан Юрий Антонович Ледников. Изменник. Предатель. Человек, продавший партийную честь и посягнувший на государственные секреты.
По залу пролетел тихий, испуганный вздох. Истомин блестяще выдержал театральную паузу, обвел ряды пристальным взглядом.
— Подчеркиваю: Ледников был задержан не в Москве. Его взяла контрразведка посольства сразу после передачи инициативного письма. И сейчас я обязан внести полную ясность, чтобы пресечь любые спекуляции.
— Инициативного? Это как?.. — с третьего ряда донесся несмелый женский голос.
— Это, товарищ Ершова, — Кузнецов перевел вопрос на себя, — значит, что он сам, добровольно, предложил свои услуги противнику. Хотя такому порядочному человеку, как вы, об этом лучше и вовсе не знать!
— Сам?.. — эхом покатилось по залу.
— То есть его даже не вербовали? — ахнул Амвросий Маркелович.
— А кому он писал? Кому⁈ Неужели американцам?
— Товарищи, а вы уверены? Может, его просто хотели скомпрометировать? А на самом деле…
— Неужели подобное могло произойти в стенах нашего посольства…
— Наказать мерзавца! По всей строгости закона! Вплоть до высшей меры!
— А что же Марфа Григорьевна? Так блюла моральный кодекс совзагранработника, шагу не давала людям ступить, а собственного мужа проморгала? Вот это номер…
Ни Истомин, ни Кузнецов не стали обрывать поток вопросов и реплик. Им важно было, чтобы люди выговорились, высказали вслух свои опасения, а главное — требовалось уловить общее настроение коллектива, чтобы в дальнейшем правильно им управлять.
— Или Марфа Григорьевна была в курсе?..
— А ведь казался таким скромным человеком!
— Неужели из-за денег?
— Да бросьте вы! Юрий Антонович никогда не гнался за роскошью. Не мог он продаться за чемодан валюты…
— Мог… не мог… Может, и не мог, пока не предложили…
— Тогда что, выходит, из идеологических соображений?..
— Да ну вас! Ледников — идейный враг? Не смешите. Он был святее самого Суслова!
— Так, возможно, его заставили? Шантаж?
— Не говорите ерунды… Он вам не школьница, чтобы его запугать на ровном месте.
— Товарищи! Немедленно исключить мерзавца из партии и потребовать самого сурового наказания!
Когда стало ясно, что члены парторганизации выговорились и галдеж начал стихать естественным образом, Истомин снова взял слово.
— Товарищи! Я понимаю вашу обеспокоенность и ваши вопросы, — посол четко артикулировал каждое слово. — Постараюсь внести полную ясность. Никаких американцев, никаких англичан, Юрий Антонович Ледников действовал в интересах Штази.
Вот теперь аудитория замерла по-настоящему. Новость о том, что Ледников шпионил на Штази, разорвалась в зале ядерной бомбой. Словно в помещении мгновенно упало атмосферное давление. Дипломаты перестали даже переглядываться. Шпионаж в пользу Штази — Министерства госбезопасности союзной ГДР — казался немыслимым. Это было против правил и пахло грандиозным политическим скандалом внутри соцлагеря.