— В таком случае этот вариант отменяется, — заключил Стрелец, задумчиво побарабанив пальцами по столу. Ну не ехать же мне туда в багажнике майора Богдановича.
Орловский посмотрел на собеседника и весело рассмеялся.
— Это был бы номер! Но нет, слишком опасно, Константин, — майор мгновенно перешел от веселья к серьезности.
— Тогда что вы предлагаете? — Стрелец начинал злиться. — Несмотря на все обещания, Берлин оказался совершенно неподготовлен к его приезду.
— Скажите, — на пороге появилась Альбина, — а как военнослужащие участвуют в Фестивале? Ведь не может быть, чтобы полумиллионная группировка советских войск жила так, словно ничего не происходит?
Орловский обернулся к женщине, и на его лице снова проступило крайнее удивление. То точечное, сугубо практическое женское чутье, которым обладала Альбина, в очередной раз выдало подсказку, которую мужчины упустили.
— Альбина Арсеньевна… — майор уважительно посмотрел на нее. — А ведь вы попали в самую точку.
Стрелец одобрительно посмотрел на жену и подался вперед, забыв про недавнюю вспышку раздражения.
— Давай, Федор, развивай мысль, — Стрелец не сводил глаз с майора. — Что там по программе? Спортсмены? Армейская самодеятельность?
— И то, и другое, Константин, — Орловский достал из папки программу фестивальных мероприятий. — Завтра на центральном стадионе в Берлине проходят товарищеские матчи между сборными командами дружественных армий. ГСВГ выставляет сборные по футболу и волейболу. Военные оркестры выступят на открытых городских площадках.
— Нет, нам это не особо поможет, — махнул рукой Стрелец. — А что запланировано в самом Вюнсдорфе?
— Ничего…
— Как это ничего? Такого не может быть! — не сдержался советник.
— И тем не менее, — Орловский протянул Стрельцу программу.
— Стоп! — Стрелец ткнул пальцем в буклет. — Сможете организовать туда визит Терешковой?
— Без вопросов, — ответил Орловский.
— Ну вот и отлично. И солдатам будет радость, и мы свое дело сделаем.
Скоро месяц, как Бурого выпустили с армейской гауптвахты, куда его определили сразу после угона истребителя, но он все никак не мог прийти в себя. Незадачливый снабженец так и жил в состоянии изнуряющего кошмара наяву. Первую неделю после инцидента он провел в камере особого отдела ГСВГ, мысленно прощаясь с жизнью, партийным билетом и погонами. Его пытали вопросами в три смены, не делая перерыва на сон и отдых. А потом, так же внезапно, молча, без каких-либо объяснений или извинений открыли дверь камеры, вернули портупею, документы и велели немедленно возвращаться к исполнению своих обязанностей.
Чего только не передумал за это время Николай Никанорович, но так и не смог найти ответа на вопрос, а за что же все-таки его задерживали. Эта мучительная неизвестность не давала забыть о произошедшем, не позволяла окончательно поверить в то, что пронесло.
Следователи из ГСВГ не предъявили ему ни одного официального обвинения, не ознакомили ни с одним постановлением. Они лишь методично, раз за разом, заставляли его до секунды расписывать хронологию того злополучного дня, когда Гордеев угнал истребитель, и требовали вспомнить каждую деталь его личных разговоров с покойным Сизовым.
Тот факт, что его вернули в кресло начальника снабжения без единого выговора по партийной линии, пугал Бурого сильнее, чем если бы его понизили в звании. Он совершенно искренне терялся в догадках относительно своего нахождения в пространстве, не понимая, все ли это и можно выдохнуть, или это только короткая передышка. На нервной почве Николай Никанорович похудел на десять килограммов. Прежний холеный, плотный полковник интендантской службы словно испарился, оставив вместо себя осунувшегося, бледного неврастеника с запавшими глазами, которому форменный китель стал откровенно велик в плечах.
Бурый глубоко вздохнул и потянулся к стоящему на краю стола стакану с остывшим чаем. По большому счету, выходило, что его спасла удивительно своевременная гибель полковника Сизова и та глухая оборона, в которую он сам ушел, несмотря на колоссальное давление дознавателей. Он надеялся, что командование решило закрыть дело за отсутствием главных фигурантов. Копать глубже и плодить новые аресты никто, судя по всему, не хотел. А его вернули в этот кабинет для демонстрации восстановленного порядка: смотрите, в штабе армии все под контролем, угон самолета — дело рук спятившего одиночки. Но Николай Никанорович знал, что это не так, что Кравцов и Сизов были всего лишь мелкими исполнителями, пешками в руках куда более влиятельных и страшных людей.