В задних рядах кто-то тяжело, прерывисто вздохнул. Царева даже не подняла глаз от текста.
— Своими действиями Ледников нанес значительный ущерб авторитету советского загранучреждения и поставил под угрозу государственную безопасность нашей Родины. Особый цинизм ситуации заключается в том, что Ледников, маскируясь личиной идейного коммуниста, пытался использовать каналы партийной апелляции для дезинформации Центрального Комитета и раскола внутри нашего коллектива. Речь идет о клеветническом письме, преступным путем направленном им в адрес руководства ЦК. Партийная организация категорически отвергает любые попытки очернить деятельность посольства, от кого бы они ни исходили, тем более от изменника Родины! — Царева наконец подняла глаза.
При слове «апелляция» Истомин и Кузнецов одновременно, словно по команде, посмотрели в одну точку — в третий ряд, где у самого прохода расположился советник Басов. Тот был сама невозмутимость, сидел закинув ногу на ногу, и, казалось, был занят своим. Лицо советника не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Повестка партсобрания должна была стать официальным ответом Бонна на ледниковский демарш: «Вся парторганизация посольства единогласно клеймит Ледникова как лжеца и шпиона». Против монолитного решения целой дипмиссии даже Суслову будет трудно защитить своего внезапного корреспондента.
Координатор программ ООН Евгений Борисович Стрелец, волей судьбы заброшенный из первой четверти XXI века в тело политического советника посольства СССР в ФРГ Константина Ивановича Басова, действительно был доволен. Все, как он и предполагал, шло по плану. Коллеги приняли правила игры. Сбросив пар, они проголосуют по всем пунктам повестки дня не задумываясь. Хотя Стрелец и был противником громких обличительных формулировок, в этом случае избежать их не удалось. А там пусть товарищ Шмаков, назначенный председателем партийной комиссии с легкой руки Михаила Андреевича Суслова, разбирается, где недосмотрели больше: на Смоленской или на Старой площади.
— На основании изложенного, — гремела Царева, — партийное бюро предлагает собранию постановить: Первое. За предательство интересов Родины, грубейшее нарушение Устава КПСС и морального кодекса загранработника, исключить Ледникова Юрия Антоновича из рядов Коммунистической партии Советского Союза. Второе. Ходатайствовать перед МИД СССР о лишении Ледникова дипломатического ранга и всех правительственных наград. Третье. Создать комиссию по проверке деятельности Ледникова Ю. А. Председателем назначить Басова К. И. Четвертое. Обязать всех сотрудников дипмиссии и членов их семей повысить политическую бдительность, пересмотреть характер личных и деловых контактов с представителями иностранных государств, включая представителей дружественных социалистических стран, о чем незамедлительно докладывать по команде.
Серафима Павловна сняла очки, аккуратно сложила их футляр и обвела зал тяжелым взглядом.
— Какие будут вопросы по тексту постановления? Или замечания?
Ответом стала гробовая тишина. Время сомнений закончилось еще перед тем, как слово дали Царевой. Теперь любое уточнение могло быть истолковано Кузнецовым как попытка защитить предателя или, что еще хуже, как акт солидарности.
— Вопросов нет, — констатировала Серафима Павловна, поворачиваясь к Истомину.
Посол переключился на микрофон, установленный на столе президиума.
— Кто за данное постановление, прошу голосовать, — произнес Истомин.
В воздух взметнулся лес рук. Коллеги тянулись вверх, словно стараясь, чтобы именно их жест был замечен из президиума. Истомин медленно вел взглядом по рядам. Атташе, шифровальщики, бухгалтеры, суровые офицеры КГБ из резидентуры, шеф-повар, докторша — все как один голосовали «за».
— Кто против? — спросил Истомин для проформы.
— Воздержался?
Тишина.
Люди начали расходиться. В отличие от обычных собраний, когда после окончания начинались бурные дискуссии, в этот раз дипломаты покидали актовый зал молча. Они не собирались группками, не курили у окон, не обсуждали последние новости. Каждому хотелось как можно быстрее дойти до своего кабинета и запереться изнутри. Призрак Штази, ни с того ни с сего возникший посреди Бонна, разрушил хрупкую иллюзию безопасности, в которой советская колония жила последние годы.