Приказ Генсека сработать в Германии на опережение был абсолютно верен, но дьявол крылся в деталях исполнения. Контрразведчики из Третьего главного управления КГБ, конечно, сидели в каждом полку ГСВГ, но они были оторваны от Москвы и ежедневно варились в специфической армейской среде. Хватит ли у ведомства ресурса? И не заблокируют ли армейские все каналы связи Особых отделов?
Андропов понимал: Брежнев дал ему карт-бланш и шанс исправить берлинский прокол, но этот кредит доверия не бесконечен. Если схема даст сбой — система сломает его самого. И сломает безжалостно. «А что, если мы поступим иначе?» — подумал Андропов, и сомнения окончательно покинули его.
Когда за Андроповым закрылась дверь, в кабинете правительственной дачи «Заречье-6» снова воцарилась тишина. Леонид Ильич не двинулся с места. Он так и остался стоять у массивного дубового стола, уперевшись в столешницу кулаками, тяжело и прерывисто дыша.
Прошедший разговор отнял у него слишком много сил. В его возрасте и с его букетом заболеваний такие эмоциональные качели — от холодной ярости до прагматичного расчета — бесследно не проходили. Сердце глухо и неровно стучало в груди, отдаваясь неприятным шумом в ушах.
Генсек медленно опустился в кресло и посмотрел на хрустальную пепельницу, где все еще дымился сигаретный окурок. Он нарушил запрет медиков. В очередной раз. Но в этот вечер плевать он хотел на врачей, на их таблетки и на их строгие консилиумы. На кону стоял мир. На кону стояло все, что они строили долгие годы. Вся эта красота, которой он привык любоваться из окна.
«Юра, Юра… — с досадой подумал Брежнев, прикрыв глаза. — Просмотрел-таки. Такую махину подмял под себя, вся планета трепещет, а у себя под носом, на передовом рубеже змею проглядел».
Леонид Ильич был уже немолод, но это не значило, что он был глуп, как его все чаще пытались выставить в анекдотах. Он прекрасно видел, как изменилось лицо Андропова, когда зашла речь о ГСВГ. Председатель КГБ испугался. Впервые на памяти Брежнева этот хладнокровный, рафинированный интеллектуал в роговых очках выказал искреннюю, человеческую растерянность.
Армия всегда была для Комитета полузапретной зоной, священной коровой, к которой на кривой козе не подъедешь. А ГСВГ — и вовсе отдельной планетой со своими законами. Вот и доигрались, не заметили, как начал формироваться новый политический центр. Неконституционный политический центр!
Генсек устало уставился на плотные портьеры. Мысли его невольно вернулись к генералу Дятлову. Петр Вацлавович… Ну надо же! Ведь Брежнев помнил его еще молодым, исполнительным полковником, лично продвигал по службе. А теперь этот орденоносец решил поиграть в Бонапарта.
«Войны им захотелось. Порядка им мало, — горько усмехнулся про себя Леонид Ильич. — Забыли, как сами в окопах гнили и вшей кормили, как боевых товарищей хоронили, как отступали почти до самой Москвы. Ракеты им народ дал, так они думают, что теперь все можно? А если на той стороне встрепенутся такие же авантюристы?»
Брежнев почувствовал свинцовую усталость. На мгновение дал слабину, представив себя за простыми обывательскими удовольствиями. Невозможно!
Уйти сейчас — значило отдать Советский Союз на растерзание фанатикам войны. Брежнев обреченно вздохнул, протянул руку к настольной лампе, нажал на выключатель. Кабинет погрузился в глубокий ночной полумрак.
В небольшом, наглухо зашторенном кабинете пахло застоявшимся табачным дымом и остывшим кофе. На массивном деревянном столе выстроились две чистые чашки, кофейник и пепельница, доверху забитая окурками, рядом лежала стопка фотоснимков.
Советский резидент в Бонне, полковник КГБ Игорь Прокопьевич Кузнецов, устало потер воспаленные от бессонницы глаза и откинулся на спинку кресла. Напротив него расположился политический советник Константин Иванович Басов — человек, чье настойчивое желание разобраться в истории с угоном советского истребителя дало весьма неожиданный побочный результат.
— Ну, Костя, и заставил же ты меня поволноваться, — грозным голосом произнес полковник. — Тебе удалось пройти по самому краю, да еще и Альбину подверг риску. В который уже раз смотрю на тебя, Басов, и вижу: не ту ты себе профессию выбрал, не ту!