– Милый Мак-Грегор. Милый, милый Мак-Грегор, – сказала она так тихо, что он едва услыхал. Он не знал, что делать. Мокрый мех шубки на мгновение отрезвил его, он уже хотел ее выпустить, но тут она взяла его руки, тихонько засунула их под шубку и положила на свои теплые плечи. Потом она снова прижалась к нему, подставила ему свое лицо, свои широко открытые влажные глаза и сказала еще раз: – Милый Мак-Грегор. – Он наклонил голову, ища губами ее губы. Ей было неловко стоять, но она все прижималась к нему, ласково и нежно. Дыхание их слилось, и Мак-Грегор потерял остатки самообладания.
На следующее утро Эссекс проснулся с приятным чувством уверенности, что Кэтрин покорена окончательно. Он даже был доволен, что отпустил ее и не стал злоупотреблять преимуществом своего положения. Правда, в Кэтрин еще чувствовалось какое-то сопротивление, но оно относилось не к нему, а к воплощенной в его лице английской дипломатии, которую она инстинктивно ненавидела, а это со временем пройдет. Раз уж Кэтрин должна войти в его жизнь, незачем портить их отношения неуместной спешкой. Кэтрин из тех, к кому требуется бережный подход. Одно ясно: при желании он уже сейчас мог бы назвать ее своей. Если ему все же придется уехать в Лондон, не повидав Молотова, она уедет вместе с ним. В этом Эссекс не сомневался.
Он позавтракал с Дрейком не потому, что ему это доставляло удовольствие, но потому, что Дрейка (как и некоторых лондонских болванов) следовало расположить в свою пользу. При данных обстоятельствах важно было заручиться расположением всего официального персонала – на случай, если беседа с Молотовым не состоится. Из этих соображений Эссекс с самого утра отправил депешу в Лондон, в которой объяснял свои действия и высказывал желание – именно желание, а не намерение – задержаться еще на несколько дней для подведения итогов. Он также поинтересовался текстом телеграммы Мак-Грегора, посланной в ответ на предписание выехать. К счастью, Мак-Грегор составил телеграмму в достаточно осторожных выражениях, и Эссекс благословил природную сдержанность шотландца.
Умиротворить Дрейка было задачей потруднее. Но Эссекс сумел в столь живых красках изобразить, как раздосадованы были русские его появлением на вчерашнем приеме, что Дрейк нехотя признал: да, пожалуй, эта затея имела некоторый смысл. На большее Эссекс и не надеялся, зная, что Дрейк все равно нажалуется в Лондон.
– Чего вы, собственно, хотите добиться от Молотова, Гарольд? – спросил его Дрейк за кофе. – Разве не ясно, что он намерен игнорировать все наши попытки найти компромиссное решение? Иначе – зачем бы он стал приглашать сюда этих азербайджанцев?
– А, да это просто кучка учителишек, – сказал Эссекс. Он искренно так думал, поскольку оказалось, что ни один из делегатов не слыхал, кто такой лорд Эссекс. Конечно же, это какие-то захудалые учителя. – Да, Молотов намерен игнорировать нас, но я, чорт побери, не намерен допускать это.
– Не вижу, как вы можете повлиять на его позицию.
– Молотов умен, – сказал Эссекс. – Он знает, что если я уеду отсюда, ни до чего не договорившись, дело примет характер открытой борьбы. А русские такие горячие приверженцы ООН, что не захотят стать первой страной, которая заслужит ее осуждение. Они постараются по возможности избегать нас, но в какой-то момент это может стать опасным, и Молотов это знает.
Дрейка, однако, не так легко было провести.
– Вас это гораздо больше волнует, чем Молотова, – сказал он.
Дрейк спешил воспользоваться одним из тех редких случаев, когда можно было говорить начистоту. Эссекс сейчас вынужден был занимать оборонительную позицию, и это давало Дрейку большие преимущества. – Думаю, что он сейчас чувствует себя довольно уверенно, и вы его не собьете, Гарольд.
Эссекс почувствовал, что его миссия действительно близка к провалу, раз он должен терпеть такое от Дрейка, но, тем не менее, стерпел.
– Милый Френсис, вы меня еще не знаете, – сказал он.
– Может быть, может быть. – Дрейк из великодушия не стал спорить. Но он решил использовать удобную минуту, чтобы затронуть другой вопрос. – Я лично считаю, Гарольд, что вы здесь оказались в невыгодном положении.
Эссекс посмотрел на него удивленно.
– Да, да, вам было бы легче, если бы вы привезли с собой настоящего помощника. Очень неудачный выбор – этот ваш Мак-Грегор. Я уверен, что он не столько помогает вам, сколько мешает. Ваши трудности в переговорах с русскими в значительной мере зависят от того, что вам нехватает хорошо подготовленных материалов и советов опытного эксперта.
– Может быть, вы и правы. – Эссекс вздохнул, благосклонно принимая выраженное ему соболезнование.
– Что вы думаете дальше делать с Мак-Грегором?
– Ничего я с ним не думаю делать, – сказал Эссекс. – Когда приедем в Лондон, он вернется в департамент по делам Индии, где работал раньше.
– А, между прочим, он мог бы оказаться полезным, – сказал Дрейк. – Понимаете, в Интеллидженс сервис вдруг сообразили, что мы сейчас имеем своего геолога в Москве.
Эссекс приподнял брови. – А что им до этого?
– Я точно не знаю, но, повидимому, речь идет о каких-то геологических данных. Тут есть один поляк, с которым Мак-Грегору надлежит побеседовать. Вопрос узко специальный. Я поговорю с Мак-Грегором.
– Насколько я знаю Мак-Грегора, – сказал Эссекс, – вы берете на себя нелегкую задачу. Скорее всего, он откажется… из принципиальных соображений.
– Я не буду с ним так терпелив, как вы, – сказал Дрейк.
– Он умеет быть упрямым! – Эссексу была приятна эта мысль.
– Я тоже, – сказал Дрейк. – Мак-Грегор останется здесь, пока не сделает того, что от него требуется, вот и все.
«Это ты так думаешь», сказал про себя Эссекс. Но от замечаний вслух он воздержался, и косвенный ультиматум Мак-Грегору остался в силе.
Мак-Грегор между тем сидел за столом и в ожидании Эссекса просматривал почту. Несколько оттисков статей из «Вестника Лондонского геологического общества», два письма от матери. Она писала спокойные, ласковые письма, от которых Мак-Грегору становилось хорошо и спокойно. Она спрашивала, как в России с продовольствием, интересовалась, разыскал ли он русского минералога, оспаривавшего его заключения по поводу осадочных отложений на плато Хуш. Это место в письме вызвало у Мак-Грегора улыбку. Мать никогда не говорила на эту тему, но Мак-Грегор знал, как она огорчена, что последние пять лет он не двигается вперед. Война не прошла для нее бесследно, но весь смысл существования сына она попрежнему видела в его науке; на войне ли, в мирной ли обстановке – он прежде всего должен был оставаться палеонтологом. Мак-Грегор еще раз перечитал оба ее письма. В них не чувствовалось никакого интереса к той миссии, с которой он приехал в Москву. Между строк читался вопрос: скоро ли он вернется, скоро ли сможет заняться опять своим настоящим делом? Она также напоминала ему, что отцовская библиотека в его распоряжении, и он может получить ее, когда захочет.
Мак-Грегор сложил оба письма и запрятал их подальше в ящик. Как некстати, что они пришли именно сегодня. В одолевавшей его сумятице мыслей четко оформилось сомнение – понравятся ли друг другу Кэтрин и его мать. Слишком уж они разные, прежде всего тем, что мать – женщина замкнутая, а Кэтрин – очень норовистое человеческое существо, довольно бесцеремонно задевающее на своем пути других. Но, может быть, они сумеют поладить и ужиться, относясь друг к другу со спокойным уважением. Ему хотелось верить в это, потому что обе они были теперь самыми близкими ему людьми.
Кэтрин вдруг заполнила собой всю его жизнь, даже мысли о возвращении к старой работе были как-то связаны с нею. Он все еще не оправился от растерянности, в которую его повергла Кэтрин, от своего изумления перед неожиданно возникшей полнотой их отношений. Она, не колеблясь, создала эту полноту, и Мак-Грегор снова и снова растворялся в воспоминаниях об ее ошеломляющей нежности, о том такте, с которым она помогла ему преодолеть сомнения и колебания. Так живы были в нем воспоминания о пережитом, что он тряхнул головой, словно хотел отогнать их и вновь вернуть. Трудно было поверить в реальность того, что произошло, но одна отчетливая мысль подводила итог всему. Кэтрин принесла ему дар, который был равен самой ее жизни. И теперь, решая вопрос о своем будущем, он должен ответить ей тем же.