— Звучит недурно, но станут ли британцы соблюдать это правило? Поправьте меня, если ошибаюсь, но это совершенно не в их характере!
— Это так, мон шер. Но полагаю, мы все-таки сможем договориться и распространить это положение даже на Европу. Ну а почему нет? Клянусь честью, если бы Пруссия решила округлить свои владения тем или иным способом, я не вижу ни причин, ни повода мешать ей. Или скажем… вдруг ваш августейший брат решит, что ему удобно владеть Галицией. Никаких возражений!
— Честно говоря, сир, я не очень представляю, зачем бы нам была нужна Галиция? — улыбнулся я в ответ, снова заставив своего собеседника опешить. — Кстати, а что об этом думает ваш министр иностранных дел, так горячо поддержавший независимость Польши во время выступления в «Отеле Ламбер»?
Главой внешнеполитического ведомства Второй империи вот уже полгода был никто иной, как граф Колона-Валевский — незаконнорожденный сын и при этом единственный реальный потомок Наполеона Бонапарта. Будучи наполовину поляком, граф, разумеется, не мог не быть горячим патриотом Речи Посполитой и даже участвовал в восстании 1832 года. А сразу после вступления в должность выступил в принадлежащем главе польской эмиграции князю Чарторыйскому доме с прочувствованной речью о том, что Наполеон III ни за что не оставит поляков без защиты!
— Вы читаете нашу прессу? — ничуть не смутился император. — Да, мой друг, Франция свободная страна, и здесь любой может высказывать свое мнение!
«В России почти так же, — невольно подумал я про себя. — Всякий может думать все, что ему заблагорассудится, лишь бы не болтал об этом вслух!»
— Но политику, — продолжил доверительно наклонившийся ко мне император, — в любом случае определяю я! Передайте это своему брату.… Впрочем, у нас будет еще время для разговоров. Скажите, вы любите охоту?
— Не особо, а что?
— Прекрасно! В таком случае приглашаю вас завтра в Фонтенбло!
Стоило мне вернуться в отведенные для меня покои, как вошедший лакей сообщил, что граф Киселев просит об аудиенции.
— Пригласи его в сад.
Недавно назначенный чрезвычайным и полномочным послом в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев был человеком незаурядным. Бывший министр государственных имуществ и единственный открытый либерал в правительстве Николая I, но при этом опытный царедворец, умеющий ладить со всеми. Не знаю, чем руководствовался брат, назначая его на эту должность вместо того, чтобы доверить проведение давно назревшей и перезревшей Крестьянской реформы. Возможно, надеялся, что тот сможет наладить отношения с французским двором после войны, а быть может и просто убрать с глаз долой…
— Павел Дмитриевич, дорогой, — любезно встретил я его. — Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.
— Что вы, ваше императорское высочество, — немного растерялся от моего напора граф…
— Полно, это в Петербурге я высочество. А тут совсем как частное лицо, обычный путешественник.
— Увы, — успел сориентироваться посол. — Человеку вашего происхождения невозможно быть всего лишь частным лицом.
— Верно сказано, Павел Дмитриевич! Мне и не дали. Сразу после обеда Наполеон завел со мной разговор о судьбе Италии, а затем и всей Европы. По всей видимости, пытался прощупать мое мнение.
— Позволено ли мне будет спросить, что вы ответили?
— Да ничего конкретного. Сказал, что ничем кроме флота не интересуюсь, а на Италию мне плевать. И если он хочет знать мнение моего брата, так пусть у него и спросит.
— Умно! А была ли при этом императрица Евгения?
— Нет. Мне вообще показалось, что он ждет, пока её величество покинет нас.
— Так и есть. Евгения имеет большое влияние на мужа и не стесняется вмешиваться в высокую политику.
— Даже если ничего в ней не понимает?
— Я бы сказал, что в таких случаях в особенности.
— Понятно, еще одна красивая дура! — невольно вырвалось у меня.
— Увы.
— И что же она хочет?
— Боюсь, этого не знает даже она сама. В ее прекрасной головке весьма причудливо смешиваются идеи бонапартизма, легитимизма и ультрамонтанства.
— А это еще что?
— Если коротко, ультрамонтаны — радикальные католические клерикалы, выступающие за главенство Папы Римского над всеми церквями, а также светскими государями.
— Чудны дела твои, Господи! Впрочем, пусть об этом болит голова у ее мужа. Нам же следует сообщить в Петербург, что Наполеон желает вышибить австрияков из Северной Италии и готов расплатиться с нами за нейтралитет Галицией.