Можно, конечно, вмешаться и сохранить власть Бурбонов, но мой царственный брат на это вряд ли решится. Сомнительная слава «европейского жандарма» его не прельщает. К тому же проблемы Апеннинского полуострова бесконечно далеки от российских. Пусть разбираются сами.
Мне же пора возвращаться на Родину. Совсем скоро состоится коронация императора Александра II, которому суждено войти в историю как Освободитель. И ваш покорный слуга просто обязан присутствовать на этом торжественном мероприятии.
Добирались мы по суше, стараясь привлекать как можно меньше внимания, что, в общем-то, почти удалось. Нет, манифестации случались, но по большей части довольно короткие. Пока, наконец, мы не прибыли в Варшаву.
Наместник Царства Польского — так называлась эта часть Российской империи — фельдмаршал Иван Федорович Паскевич был тяжело болен. Преклонные лета, неоднократные ранения, последнее из которых случилось во время Дунайской компании, подточили здоровье прославленного полководца. Но особенно его подкосила смерть императора Николая, с которым их связывала давняя дружба.
Не навестить старика было бы с моей стороны сущим свинством и я, оставив Николку на попечении своих приближенных, отправился к нему. Дворец Конецпольских, бывший официальной резиденцией наместников, пока еще ремонтировался после пожара 1852 года, поэтому престарелый фельдмаршал доживал свой век на частной квартире в Краковском предместье. Последний раз я его видел почти год назад перед отъездом в Вену, но тогда это был еще довольно-таки бодрый старикан с блеском в глазах и острым умом. Теперь же передо мной оказалась дряхлая развалина.
— Здравствуй, Иван Федорович, — тихо сказал я.
— Благодарю, ваше императорское высочество, что удостоили меня… — немного бессвязно залепетал никогда не отличавшийся красноречием князь Варшавский.
— Полно, светлейший. Мы с тобой, слава Богу, не чужие люди. Лучше скажи, как самочувствие, и нет ли каких надобностей?
— Самочувствие мое вполне исправно, — нашел в себе силы усмехнуться старик, — чтобы в скорости присоединиться к своему государю. Чую, ждет меня на небесном плац-параде… Что же до надобностей, я имею все, что только возможно, и не желаю большего.
— Я теперь еду на коронацию. Желаешь ли передать что-нибудь моему брату?
— Передайте его величеству, что мы с его отцом сделали все, что смогли. Пусть Всеблагий Господь даст вам сил сделать больше….
С трудом договорив эти слова, он не без труда поднял вверх иссохшую руку и перекрестил меня, после чего бессильно откинулся на подушку. В тот момент я еще не знал, что жить ему оставалось не более месяца. Но хорошо помнил, что сразу же после начала Великих реформ Польша снова восстанет. В том варианте истории Константина назначили наместником в надежде, что он сумеет умиротворить мятежный край. И это стало началом конца его карьеры. Поэтому для себя я сразу решил, что ни за что не встряну в этот «блудняк».
Теперь же я ехал в закрытой карете, наблюдая в окошко за жителями польской столицы и пытаясь понять, на кой черт мой царственный дядя присоединил к Империи эту богатую, но абсолютно чуждую для нас землю?
— Пшестань, холера! — закричал кто-то совсем рядом, разом выветрив из моей головы все мысли. — Чи ест слепый?
Машинально расстегнув кобуру револьвера, я приоткрыл дверцу и понял, что случилось ДТП. Моя карета едва не столкнулась с каким-то неказисто выглядевшим экипажем, возница которого теперь на чем свет стоит кроет моего кучера.
Зная по-польски всего несколько слов, я все же решил выйти и попытаться договориться. В конце концов, французский местная шляхта знает не хуже наших дворян. Однако вышедший мне навстречу молодой человек оказался в дурном настроении и не был настроен на мир. Поняв, что перед ним русский офицер, он разозлился и, выкрикнув что-то, по его мнению, обидное, буром пошел на меня, потрясая при этом тростью и не замечая, что ехавшие на запятках моей кареты переодетые в штатское морские пехотинцы обошли его с двух сторон с явно недружелюбными намерениями.
Не желая доводить дело до кровопролития, я поднял в предостерегающем жесте руку. Полы шинели при этом распахнулись, и оторопевший поляк смог увидеть сверкавшие золотом ордена и аксельбант.
— Пан ест генералэм? — попятившись назад, спросил он.