– И я говорю не о простой секретности, которая в каждом деле возможна, а о тайне, стратегической, так сказать, тайне, как она была воспринята дипломатией, став ее натурой. Я бы хотел со временем продолжить этот спор! – воскликнул Репнин, улыбаясь.
– Это соответствует и моему желанию, – отозвался Ленин, входя в кабинет.
На них пахнуло тем особенным запахом бумажной пыли, к которому так тревожно чутко сердце каждого, кому знаком мир старой рукописи и книги.
– Однако я чувствую, как нас манит своей прохладной тенью история, – сказал Ленин.
– Да, история, история… – заметил Репнин, он еще продолжал мысленный спор с Лениным.
Двумя часами позже Ленин возвращался с Чичериным с Дворцовой. Сумерки уже обволокли Питер. За всю дорогу Владимир Ильич не проронил ни слова. По тому, как он простился с Репниным (фраза, как помнят Георгий Васильевич, была сдержанно-корректной: «Я подтверждаю: мы еще продолжим наш спор»). Чичерин понял: он не обманывался относительно позиции Репнина. Ну конечно, тот не отступил от своего мнения. Не отступил и будет стоять на своем.
– А как вы решили с Репниным? – спросил Ленин, когда они подъезжали к Смольному.
Чичерин насторожился, радостно-смятенная догадка возникла в сознании и тотчас была отметена.
– Что решили, Владимир Ильич?
Ленин даже приподнялся на сиденье.
– Можем мы рассчитывать на его усилия в Наркомате иностранных дел?
Чичерин отодвинулся, чтобы получше рассмотреть Ленина.
– Но разве то, что… произошло, не составляет… препятствия, Владимир Ильич?
– Что произошло? О каком препятствии идет речь? – спросил Ленин.
Чичерин испытал неловкость.
– Вся эта дискуссия о… тайных договорах.
– А вы считаете, это может явиться препятствием?
Быть может, в вопросе этом, как мог подумать Георгий Васильевич, был и ответ.
Поздно вечером Репнин был в Смольном у Чичерина. Репнин заметил: секретари всегда чем-то похожи на начальников. У Чичерина был либеральный секретарь. Он разрешил Репнину войти в кабинет, пренебрегая тем, что Чичерин в кабинете не одни. Репнин переступил порог и увидел Дзержинского; тот, видимо, уже простился с Чичериным и готовился выйти. Впрочем, увидев Репнина. Феликс Эдмундович почувствовал, что сделать это тотчас неудобно – последний раз их разговор пресекся едва ли не на полуслове, уйти – значит усугубить неловкость.
– Я только что сказал Георгию Васильевичу, – произнес Дзержинский, и его тонкие брови вздрогнули. – Прелюбопытная тема: революция и дипломатия. По-моему, это новая сфера, еще не тронутая ни наукой, ни практикой, как вы полагаете? – Он поднял голову, и его нос, очень характерный, прямой, сомкнувшийся на переносье со лбом, стал виден Репнину.
– Однако… новая сфера в жизни, как неосвоенная земля, тверже обычной – без железа и тут не обойтись, – сказал Репнин и помрачнел: пожалуй. Дзержинский истолкует эту фразу слишком пространно и, упаси господи, примет за комплимент.
Дзержинский улыбнулся, как показалось Репнину, благодарно, улыбнулся светло-карими глазами, раскланялся и медленно вышел.
Георгий Васильевич взял со стола книгу (кажется, Овидий) и тут же осторожно положил ее на место, – видно, короткий диалог между Дзержинским и Репниным дал и Чичерину достаточный материал для раздумий.
– Ты знаешь, о чем шла речь только что? – спросил Чичерин и взглянул на дверь, в которую вышел Дзержинский. Очевидно, то, что он намеревался сказать, относилось больше к Дзержинскому.
Репнин отрицательно повел головой.
– Корпус дипломатов все больше обретает значение троянского коня, которого союзники оставили в тылу России.
– Троянский конь, как известно, был средством отнюдь не дипломатическим, – возразил Репнин. – Кортики, приданные к парадным костюмам, извлечены из ножен, грозные кортики.
Чичерин нахмурился – кажется, Репнин не разделял его тревоги.
– Да, пожалуй, грозные кортики. Заговор кортиков.
Наступила пауза, прочная, что массив камня, впору вгонять бур и взрывать – иначе не преодолеешь.
– Ну что ж, на этой патетической ноте начнем дипломатию новой России? – сказал Георгий Васильевич, прямо глядя в глаза Репнину. – Мог бы я рассчитывать, Николай, на твою помощь?
Репнин не мог скрыть растерянности. Разумеется, он ждал этого вопроса, ждал не первый день, но, когда Чичерин задал его, не было вопроса неожиданнее.
– Я должен подумать, – проговорил Репнин, он понимал, что ответ на предложение Чичерина должен быть обстоятельнее и точнее, но на большее был сейчас не способен.