Вслед за вечно юным поэтом на трибуну взобрался уже немолодой Фриц Шульц. Этот пронырливый немец из Кёльна со дня появления в райских кущах не пользовался любовью членов клуба. Они не только никогда не читали его произведений, но даже не слышали о них. Иммигранты шутили, что свой первый опус Шульц создал уже в раю, зарифмовав ходатайство о предоставлении ему постоянной визы.
— Леди и джентльмены! — Голос немца звучал сурово и торжественно. — Я должен довести до вашего сведения, что герр Байрон не имел никакого права выступать сегодня перед вами. Поддержав врагов нашего образа жизни, он тем самым автоматически поставил себя вне нашего клуба. Позвольте воспользоваться случаем, чтобы от вашего имени официально и во всеуслышание заявить, что никакие мысли, высказанные герром Байроном во время его пребывания в клубе, не отражали взглядов остальных членов нашего литературного объединения.
Ответом на эти слова был взрыв негодования. Шульц не смутился.
— Как я и предполагал, возражений нет, — неожиданно и довольно нахально резюмировал он. — Место герра… э… как его?.. Байрона займет выдающийся, вдохновенный поэт нашего времени герр Носке.
Изумленное «о-о!», вырвавшееся из груди многочисленных членов клуба, не помешало невозмутимому Шульцу продолжать как ни в чем не бывало:
— Загруженность основной работой не позволила нашему новому коллеге закончить свое эпохальное четверостишие. Как только оно будет завершено, его размножат в миллионах экземпляров, и вы будете иметь счастье не только ознакомиться с ним, но и выучить его наизусть. — Шульц переждал, пока утих гул, и тоном школьного учителя сказал: — А сейчас я прочту вам патриотические стихи.
Немец взял с полки увесистый том и, обратив взор к портрету всевышнего, именуемому на Земле иконой, стал читать, слегка гнусавя:
Когда Шульц решился оторвать взор от иконы, он обнаружил, что лишился аудитории. Члены Клуба изящной словесности и гости перебрались в другой конец зала. Там они сгруппировались вокруг заднескамеечников, что-то оживленно обсуждавших.
Шульц захлопнул пухлую книгу и, подойдя поближе, прислушался. До него донесся чей-то выразительный голос, читавший открытое письмо Макслотеру: «…должен заметить, что вы уже многим поднадоели. Если вы потеряли конечности или голову во время боевых действий во Вьетнаме, то вам, конечно, можно посочувствовать. Я знаю, вы развернули бурную деятельность (должно быть, вас действительно здорово зацепило), но, воистину, вы выпустили кишки из многих американцев. и я предлагаю проделать то же самое с вами. Можете прибыть сюда и сразиться с таким старым чудаком, как я, который считает вас дерьмом и готов дать вам в пору вашего расцвета хорошего пинка под зад. Вам это может пойти на пользу и уж, несомненно, кое-чему научит…
На самом деле, я думаю, у вас не хватит смелости драться не то что с мужчиной, но даже с зайцем…
С пожеланиями успеха в ваших расследованиях и с превеликим уважением к вашему ведомству,
Эрнест Хемингуэй».
«Ах, негодяй», — пробурчал себе под нос Шульц, и его рука энергично застрочила донос. А в это время великий бард Англии Вильям Шекспир подхватил и продолжил мысль Хемингуэя:
Такого кощунства Шульц вынести не мог. Он устремился к выходу и с завидной для его возраста скоростью понесся в направлении штаб-квартиры комиссии по делам иммигрантов.
На Земле его определенно хватил бы инфаркт. В лучшем случае инсульт. К счастью для него, он был на небе.
15
ВСЕОБЩЕЕ БРОЖЕНИЕ умов захватило и Ассоциацию философов. Мудрецы, объединенные в этот уважаемый союз, были почти единодушны в своем осуждении следственной вакханалии, творимой Макслотером.