На одном из общих собраний членов ассоциации слово попросил Аристотель. Он привлек внимание к коварным действиям Вселенского департамента расследований и его директора, засылающего соглядатаев во все райские объединения.
— Тиран, — говорил Аристотель, — должен постараться, чтобы от него ничего не ускользало из того, о чем говорят или чем занимаются его подданные; он должен держать шпионов вроде, например, тех подслушивателей, которых всякий раз подсылал Гиерон туда, где происходило какое-нибудь дружеское собрание или заседание; ибо в страхе перед такого рода людьми подданные отвыкают свободно обмениваться мыслями, а если и станут делать это, то скрыть им. свои речи будет труднее. Тиран должен возбуждать среди своих подданных взаимную вражду и ссоры, вооружать друзей против друзей…
Если бы всесильный Макслотер мог подслушать это нелицеприятное суждение древнего мыслителя о его персоне! Увы, райская техника подслушивания и подглядывания еще не вступила в электронную эпоху, а тайные агенты Макслотера в ассоциацию не проникли.
— Чем честнее человек, — утверждал Цицерон, — тем менее он подозревает других в бесчестности; низкая душа предполагает всегда и самые низкие побуждения у благородных поступков.
С ним полностью соглашался Вольтер.
— Кто не любит свободы и истины, — заявил он, — может быть могущественным человеком, но никогда не будет великим человеком. Нашего почитания заслуживает тот, кто господствует над умами силою правды, а не те, которые насилием делают рабов.
Еще решительнее высказался Спиноза:
— Можно ли выдумать большее зло, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться?
Великий нидерландский философ с негодованием говорил о лозунге «Человек человеку — черт», вывешенном в зале заседаний комиссии по делам иммигрантов. Спиноза выразил уверенность, что основополагающим моральным принципом общества должен быть «человек человеку — бог».
И как-то само по себе пришло решение, высказанное устами Альберта Эйнштейна:
— Действия тех невежд, которые используют свою силу для террора, направленного против интеллигенции, не должны остаться без отпора.
Тут же составили петицию протеста, в которой ученые без обиняков высказали все, что они думают о Макслотере и возглавляемой им карательной службе.
В тот самый час, когда петиция легла на директорский стол, ее авторы предстали перед жаждущей крови комиссией. Заседание было рекордно коротким: нечего было расследовать. Макслотер удостоверился в явке всех подписавших подрывной документ и передал их инспектору Норману для последующего препровождения из…
Наместником в Ассоциацию философов Макслотер направил Торквемаду. Испанец пытался возражать, ссылаясь на то, что борьба с еретиками помешала ему в свое время получить образование. Возражение признали несерьезным. На всякий случай Торквемаде пожаловали титул академика
16
А ВОТ КАКАЯ СЦЕНА разыгралась однажды в Лиге композиторов. Как-то утром сюда пришли Бах, Бетховен и Моцарт. Они ждали Шопена, чтобы сыграть новый квартет — плод совместного творческого труда.
Ждали долго и безрезультатно. Наконец кто-то догадался позвать администратора лиги, синьора Дорэми.
Три года назад коллегия апостолов командировала в объединение композиторов этого молодого музыканта, поторопившегося попасть на небеса. (Он окончил жизненный путь на Земле в автомобильной катастрофе.) Казалось, что он как нельзя лучше подходит для роли администратора. Энергия и веселый нрав итальянца благотворно сказывались на деятельности лиги, а прошлый опыт работы в качестве директора консерватории научил его ладить с обладателями самых несносных характеров.
В последние дни синьора Дорэми трудно было узнать. От его темперамента не осталось и следа. Улыбка перестала посещать его лицо, ставшее постным, как икона. Весь облик Дорэми говорил за то, что перед вами скорее житель суровой Гренландии, нежели экспансивный итальянец. Он продолжал много работать, запершись в своем кабинете. Каждое утро ангел-письмоносец выносил из здания лиги толстую пачку писем, но никто не знал, кому они адресованы.
Вот и сегодня Дорэми явился перед композиторами этаким воплощением мировой скорби. Он предложил не терять даром времени и сыграть квартет втроем.
— Как же так? — откликнулся Бетховен. — Ведь Фредерика еще нет…
Итальянец на мгновение замешкался, а затем пояснил:
— Боюсь, что вы его не дождетесь.
— Почему же? — удивился Бах.