Ленка медленно подтащила к себе подушку, уложила ее на колени, прижимая к животу. Попробовала сделать себя сонной. Вот как сижу, мечтала, баюкая подушку, повалиться набок, аккуратно, чтоб не расплескать сонное состояние. Упасть туда, в сон, пусть приснится хорошее. И утром не смотреть в окно, чтоб не растерять хороших снов. Это Семачки научила, так делать.
Ленка выпрямилась, испуганно глядя на свое отражение в дальнем зеркале. Семачки. Викуся несколько раз спрашивала ее, насчет Пашки. Насчет, было у них что или нет. И Ленка решила, что она боится лезть на чужую территорию. Хочет, может быть, состроить Пашке глазки, но из-за Ленки ждет. И спрашивает. Но вот Викуся услышала, что на маевке будут дружки Валеры Чекица. И сразу отказалась идти. А вдруг она знала? Про эту запись? Как вообще попала эта пленка от Пашки в компанию Вована и Гроша? Неужели Пашка такая сволочь, что сам ее отдал?
У нее вспотели руки, и Ленка вытерла их о тонкую наволочку с оборкой. Спустила ноги с дивана. Надо Викочке позвонить. Срочно. Пусть скажет. Еще нет одиннадцати, она не спит.
Но пришла мысль о том, что она станет спрашивать, и вдруг услышит ответ. После которого придется с Викусей ругаться, что ли?
У нее стало кисло во рту. Так противно, и так не хотелось, чтоб нехорошее произошло. И она решительно легла, сунула подушку под голову, и, укрываясь, зажмурила глаза. Утром. Пусть все будет утром, а пока она посчитает до тысячи. И не станет мечтать о своих тайных местах, о белых яхтах, и о бухточках с теплым песком. Потому что нельзя даже в мыслях соединять эти вещи. Казалось Ленке, если сейчас уйти туда, куда отправлялась, чтоб заснуть, она натопчет там мыслями, как подошвами, вымазанными липкой глиной. Пусть они пока подождут.
Лежа с закрытыми глазами, она позвала Панча, так сильно, что заболела голова, и мысленный голос кинулся от виска к виску, ударяя в лоб изнутри. Ну, появись же, ангел мой Валька, кричала она, сжимая зубы и кулаки, чертов Панч, любимый, такой по-прежнему любимый, несмотря на все дурные приключения. Появись. И сразу все станет по-другому!
Валик поднял к ней светлое лицо, улыбнулся, протягивая руки. Сказал неслышно, но она хорошо слышала его слова, «прыгай, давай, я поймаю». И она, смеясь, прыгнула, протягивая руки вниз, к нему. Чтобы поймал.
Сердце ахнуло и заколотилось. Валькино лицо исчезло, пропали руки, которые держали Ленку за талию. И она взмахнула своими, боясь свалиться в пропасть. Открыла глаза в темноту. За ее головой стукнуло оконное стекло, еле слышно, и чуть сильнее. Заскреблось и стукнуло опять. Будто кто-то постукивает пальцем, длинным, тонким, с насекомыми суставами. Ленка замерла, испуганно прогоняя сон, и в нем картинку со страшным пальцем. Поскребывание раздалось снова. И она села, настороженно поворачиваясь в сторону окна, задернутого шторой. Форточка, подумала, все еще в остатках сна, пугаясь снова, она открыта, чуть-чуть, а вдруг это влезет в щелку?
— Лен… — в щелку влез голос, глухой и страшно усталый, — Лен?
Ей показалось, если молчать, голос устанет так сильно, что просто исчезнет, и можно будет спать дальше, а утром рассказать Рыбке, надо же приснилась фигня… Рыбка?
Ленка вскочила, босиком побежала к окну и отвела рукой штору. Стоя на цыпочках, спросила испуганно, открывая форточку шире:
— Оль? Это ты? Ты чего там?
Но темнота молчала, и ничего не разглядеть внизу под высоким подоконником. Ленка наощупь влезла на стул, изогнулась, балансируя. Из форточки протискивался и овевал лицо свежий, но мягкий ветерок.
— Оля, что? — теперь ей видна была светлая макушка.
Рыбка молчала, и Ленке стало страшно.
— Я сейчас. Не уходи, ясно? Стой там!
Торопливо натягивая какие-то вещи, зажгла неяркую лампу на стене, глянула на часы, замерла на секунду, стрелки показали половину четвертого утра. И вовсе от этого перепуганная, с пересохшим ртом, кинулась в коридор, мягко ступая тапками, открыла двери и вышла, запирая замок. Понеслась вниз, по семи ступенькам, придержала двери, чтоб не стонали пружиной.
Оли не было под окном. За черными кустами крыжовника белела ее опущенная голова, и Ленка побежала туда, на бельевую площадку. Далекий еще рассвет чуть заметно высветлил щербатый асфальт, на его фоне чернели ряды провисших проволок, Ленка подходила, проволоки отступали со светлого, исчезали на фоне стволов, ветвей, и когда она села, явились уже тонкими линиями на фоне темного неба. Чуть более светлого. Почему-то Ленка болезненно видела их, и усаживаясь рядом с Олей, время от времени смотрела на провисшие линии, что становились все четче.